Андрей Юрьевич Орлов 
Харбинский экспресс-2. Интервенция

Текст предоставлен издательством «АСТ» http://www.litres.ru
«Харбинский экспресс-2. Интервенция»: АСТ, Астрель; Москва, Санкт-Петербург; 2009
ISBN 978-5-17-057277-9, 978-5-9725-1395-6
Аннотация

1918 год. На Урале помещен под охрану ЧК Николай II – последний император Российской империи. Его дни уже сочтены.
Адмирал Колчак в Харбине собирает военную силу для удара по большевистской республике.
А в это время среди огня и крови гражданской войны ссыльный врач Дохтуров Павел Романович ищет в Маньчжурии панацею – средство от всех болезней. Он точно знает, что панацея существует. К сожалению, об этом знает не только он. Полиция, контрразведка, секретная служба японского императора… Всем нужна панацея. Всем нужен Павел Дохтуров – живой или мертвый…

Андрей Юрьевич Орлов
Харбинский экспресс-2. Интервенция

Часть I

De te fabula narrator.
История рассказывается о тебе.
(Лат.)

Глава первая
Хлысты

Злоключения Сопова

После генеральской пули, полученной в самое сердце, Клавдий Симеонович заметно переменился. Можно сказать – трансформировался душой. Пуля, разумеется, до сердца ему не достала – иначе на том бы и кончились мытарства титулярного советника Сопова. Но недавняя близость смерти (надо сказать, близость чрезвычайная – в полвершка, которые не прошла пуля, остановленная наградным портсигаром) совершенно сменила настрой. Еще недавно Клавдий Симеонович натуживал все способности, дабы вывернуться из довольно отчаянного положения, в которое угодил. А теперь на смену этому судорожному и раздраженному состоянию пришло несколько мрачноватое, но куда более приятное хладнокровие.
На плесе, куда вынесло его течением Сунгари, он наконец ощутил дно под ногами. Здесь же очень удачно обнаружилась и корзина. Убедившись, что пленник ее – зеленоглазый котище Зигмунд – жив и вполне невредим, Сопов позволил себе передышку. Он по-прежнему не чувствовал себя в безопасности, но силы человеческие небеспредельны. На шестом десятке эта истина особенно очевидна.
Клавдий Симеонович просушил на солнце одежду. А заодно поразмышлял о собственной будущности.
«Это ж надо, что пережить довелось!»
Жил себе, поживал в харбинской гостинице «Метрополь» – так нет теперь той гостиницы. Спалили безвестные лиходеи, а обитателей – вырезали вчистую. За что, почему? – вопрос. Еле спасся титулярный советник, по чистой случайности. А с ним вместе – некто Дохтуров Павел Романович, доктор, из ссыльных. Личность молчаливая и, так сказать, вопросительная. Далее, уцелел некий Агранцев. Что до него, то этот штаб-ротмистр, жуир, бонвиван – весь просто как на ладони. Да еще избегнул злой участи отставной генерал Ртищев. По виду – старый стручок, старомодный и решительно бесполезный.
Вот такая компания подобралась.
Еще недавно Клавдий Симеонович голову б прозакладывал за верность этих определений. Ведь у самогото за плечами – опыт изрядный. Полицейский чиновник, филер, причем – далеко не последний. А потому с человеческой природой, так сказать, не понаслышке знаком.
Однако оказался господин Сопов в своих оценках совершенно неправ. И более всего промахнулся он с генералом. Никакой тот не стручок оказался. Напротив – опаснейший тип. И едва не лишил жизни – из его же, Сопова, револьвера.
Но это уж после случилось – а тогда они вчетвером отправились в пансион мадам Дорис. В общем, понятно – не на улице ж оставаться. Но все-таки в выборе обиталища присутствовала некоторая экстравагантность. Потому что особнячок мадам на деле был никакой не пансион – а просто бордель, хотя и вполне элегантный.
Однако и здесь подстерегала опасность!
Покормили их в пансионе обедом – а тот отравленным оказался. Едва Сопов Богу душу не отдал. Спасибо доктору – вернул Клавдия Симеоновича, можно сказать, с того света. Вот, называется, и покушал ушицы.
Но что хуже всего – опять-таки неясно, кто ж на них такую травлю устроил. Впрочем, разбираться тогда было некогда. Ротмистр (человек оказался со связями) устроил каюту в прогулочном пароходе «Самсон».
Перебрались на него все вчетвером. «Самсон» отвалил от пирса, побежал вниз по Сунгари; вернуться намеревались спустя трое суток. Думали, сумеют за это время прийти к правильному решению – как далее быть.
Однако и тут судьба приготовила им сюрприз.
Пароход не дошел до Амура, где предполагалось поворачивать вспять: был обстрелян с баржи, загородившей фарватер. А потом налетел пулеметный катер с экипажем из краснюков – и кончилось недолгое плавание. «Самсон» пустили на дно, пассажиров взяли в полон.
Правда, этого господин Сопов уж не видел – успел броситься в воду и уплыть к чертям со злополучного парохода. Вместе с генералом Ртищевым. Выволок в последний момент, в прохладной водице не дал утонуть, хотя и самому несладко пришлось.
И что же он получил за сей подвиг?
Шиш с маслом, метафорически выражаясь. Даже хуже, чем шиш. Генерал отплатил ему черной неблагодарностью: окрепнув таинственным образом за двое суток странствий по маньчжурской тайге, подлейше похитил у Сопова револьвер, да и пальнул точнехонько в грудь, когда Клавдий Симеонович сообщил, что отказывается продолжать совместное странствие. (Да, надоел ему к тому времени отставной генерал – так ведь не принято у благородных людей за это жизни лишать!)
К счастью, пуля в наградной портсигар угодила, великим князем подаренный Клавдию Симеоновичу в свое время за беспорочную службу. Кинулся наутек Сопов, ног под собой не чуя. Правда, прихватил с собой два весьма ценных предмета, захваченных еще с парохода.
Первый – докторский саквояж, где обнаружился прелюбопытный дневник Павла Романовича. Оказалось, что доктор давно был занят поиском некоего лекарства, с незапамятных времен хранимого северными маньчжурами. Вроде бы оно то самое, что в давнем-предавнем прошлом использовал Теофраст Парацельс.
Второй предмет, спасенный с парохода Соповым, был одушевленным. Попросту говоря – кот. Этот кот принадлежал Агранцеву. Можно сказать, штаб-ротмистр с ним просто не расставался. Говорил, будто бы кот – его талисман. Это все чепуха, разумеется, да только жизнь приучила Сопова использовать людские пристрастия. Коли кот Зигмунд так дорог для ротмистра, то он оценит и человека, спасшего его любимца. Оценит – и наградит; а в том, что Агранцев – человек с возможностями обширными, господин титулярный советник не сомневался. Глядишь, и поможет настроить как-нибудь жизнь, которая у Клавдия Симеоновича после политических пертурбаций изрядно переменилась – и в худшую сторону.
На дворе-то восемнадцатый год! И что будет с империей – один Господь ведает.
Правда, потом, по зрелом размышлении, Сопов пришел в выводу, что и Дохтуров, и Агранцев уцелеть вряд ли могли. Либо потопли вместе с «Самсоном», либо взяли их в плен красные бандиты. А после и порешили.
Но ни саквояжа, ни корзины с котом он все же не бросил. Решил – там будет видно. И пустился вперед, сквозь тайгу, надеясь, что рано или поздно наткнется на железную дорогу, а тогда спасение будет только вопросом времени.
Однако усталость сыграла с ним шутку: не заметил, как вышел к реке – да и сковырнулся с обрыва. Хорошо, с детства был плавать приучен; выбрался и на сей раз. Даже саквояж удержал – а корзина вот уплыла.
Однако, как уже известно читателю, позднее она обнаружилась на том самом плесе, куда выбрался вконец обессилевший титулярный советник.

* * *

Есть хотелось отчаянно. Он даже пробовал жевать какие-то корни. Но проглотить не решился – выплюнул. Зря, конечно. Только аппетит раздразнил.
Но даже и на чувство голода Клавдий Симеонович теперь смотрел философски. Правда, на какой-то миг взгляд его задержался на прикрытой тряпкой корзине. Однако тут же Сопов встряхнул головой, словно отгоняя некий искус, подхватил поклажу и двинулся вдоль реки.
…Деревенька открылась совсем неожиданно.
Титулярный советник был насквозь городским жителем, а потому никак не рассчитывал здесь, в маньчжурской тайге, встретить жилье. Про заблудившихся в лесу помнил, что им следует держаться либо ручья, либо реки (ежели таковые отыщутся) – они-де непременно и выведут к населенному пункту. А деревенька, которую встретил Клавдий Симеонович, вовсе не на реке стояла – а в самой лесной гуще.
Было в ней домов двадцать от силы. Стояли двумя рядами, как и положено, вдоль дороги. Срубы все крепкие, ухоженные – это вам не бумажно-соломенные китайские фанзы. А вот церкви Клавдий Симеонович не увидел. Это сперва сильно ему не понравилось. Но после вспомнил, что деревня – она ведь не село. В селе, ясное дело, непременно имеется храм, а вот в деревне – необязательно. Правда, в таком случае село все равно где-то неподалеку, и в него ведет утоптанная иль даже укатанная дорога. Ведь православному люду надо и службу отстоять, и к причастию подойти. Как же иначе?
Но здесь такой дороги не наблюдалось.
Впрочем, на это обстоятельство Сопов внимания сразу не обратил. Больше всего ему хотелось поесть и выспаться по-человечески. Да и дело шло к вечеру, надо как-то определяться к ночлегу. Так что деревенька по всем статьям пришлась как нельзя кстати.
Правда, выглядела она пустынной. У Клавдия Симеоновича даже сердце кольнуло – а ну как заброшенная? Да нет, непохоже. Вон, занавеска на окошке полощется, где-то скрипит колодезный ворот. Правда, в остальном тишина – даже собаки не брешут. Ну да у всякого монастыря свой уклад.
Пока шел по дороге, пока озирался, разглядывая дворы, времени заметно прошло. С полчаса, а может, и того более. И ни души!
Это все же смущало.
И тут титулярный советник услышал пение. Сперва решил – почудилось. А потом разобрал: точно, поют. Только слов не понять. Словно и не по-русски. Только откуда здесь иноземной речи-то взяться?
Пока Клавдий Симеонович размышлял над этим открытием, приключилось еще кое-что: из-за плетня (заборов тут не водилось, только невысокие плетеные оградки) вывернулось существо ростком в полсажени. Возрастом совсем невеликое: годков шесть от силы. Лицо засеяно конопушками, словно подсолнух – семечками.
– Эй, оголец! – позвал обрадованный Клавдий Симеонович. – А ну, приспей к дяде!
Но он напрасно старался: ни просторечное «оголец», ни придвинутое к фольклору «приспей» не оказали ровно никакого воздействия. Существо настороженно зыркнуло, утерло рукавом нос. А когда Клавдий Симеонович шагнул ближе – тут же развернулось, с очевидным намерением задать стрекача. При этом на затылке обнаружились две косички – баранками.
– Эй, девчурка!.. – снова воззвал Сопов. Но та его не послушала, скрылась за каким-то плетнем. Словно и не было ее тут.
Клавдий Симеонович решил, что с него довольно. Хватит миндальничать, бездомной собачонкой по дворам мотаться. Надобно к старосте. Пришел, дескать, к вам человек – так помогите, чем можете. Накормите-обогрейте. А христарадничать заставлять – грех. За это, как говорится, можно и съездить кое-кого – в Харьковскую  губернию, Зубцовского  уезда, в город Рыльск , в Рожественский  приход. Точнее – по личности засветить, так-то.
Очень даже невредно бывает. Отечественный пейзан такое обращение только и понимает. Однако вопрос: как найти старосту? Объявлений не наблюдается. И спросить не у кого.
Постучался Сопов в один дом, другой, третий. Никого. И вот еще диво какое: двери-то все на замках! К створкам пришиты железные полосы, а на них – висячие замки, да таких размеров, что города запирать впору. Для русской деревни обычай вовсе не характерный – об этом даже столичный житель Клавдий Симеонович Сопов был немало наслышан.
Выручила профессиональная наблюдательность: титулярный советник вспомнил, куда скрылась девчурка, двинулся в ту сторону и отыскал-таки ее избу. Та – на счастье – оказалась незапертой. Возле здоровенной печи с огромным подом, на которой были грудою свалены какие-то тряпки, хлопотала хозяйка. Ворочала что-то длиннющим ухватом. Баба была еще молодая – это Клавдий Симеонович по ногам сразу определил. Подол юбки-то был подоткнут, да высоко, над коленом. Видать, пол только что отскребала – вон, еще пятна не высохли, да в воздухе средь дымного да горелого явственно пробивается влажный древесный дух.
Клавдий Симеонович вошел чинно, поздоровался. Перехватил саквояж, стиснул его под мышкой, а освободившейся рукой редкую шевелюру пригладил.
Баба повернулась, отставила ухват в сторону. Подбоченилась и уставилась молча – глаза в глаза. Ни вам «здравствуйте», ни «к кому будете». Немые они здесь все, что ли?
От такого приема Сопов насупился. Спросил хмуро:
– Скажи-ка, где мне найти старосту?
– А чего искать-то? – ответила баба. – Он тебя сам найдет. Не сумлевайся.
– Вот как? Ну ладно. Подождем. Кстати, я бы перекусил с дороги…
– Ишь, какой быстрый! «Перекусил бы!» – передразнила хозяйка. – И отколь ты такой взялся?
– Путешествую, – важно сказал Сопов. – Пароходом. Да вот заблудился, никак не найду дороги…
Он замолчал, поняв, что несет полную чушь.
Баба хихикнула.
– Пу-те-шествуешь? Пароходом? – переспросила она. – Вона куда, значит, теперь пароходы-то заезжают!
Аккурат в самую чащу. Ну, чудно! – И захихикала, прикрыв губы концами платка.
Сопов занервничал:
– Пароход, конечно, сюда не заехал. То есть не заплыл. Он вообще утонул. Но я вот спасся, выплыл. Вместе с одним спутником. И потом…
Он снова умолк, не зная, стоит ли говорить о генерале. Подумал и решил, что – не стоит.
– Потом долго шел вдоль реки. Измучился. И прямо скажу – оголодал. Мне бы…
Но просьбу свою Клавдий Симеонович вымолвить не успел: раздался вдруг протяжный кошачий вопль. А потом прикрывавшая корзину (которую Сопов по-прежнему держал в руке) ткань внезапно зашевелилась.
Хозяйка отшатнулась, нашарила рукою ухват. Под лавкой возле окна тревожно захныкала девочка. А из-под груды тряпья на печи выглянуло сморщенное старушечье лицо.
Бабка испуганно посмотрела на Клавдия Симеоновича – и закрестилась, запричитала.
– Тихо! Цыц у меня! – зашипел Клавдий Симеонович, пытаясь рукой убрать кота обратно в корзину. Но тот не дался, вывернулся из-под пальцев и глянул вокруг с любопытством.
Баба расхохоталась:
– Ой, не могу! Это и есть твой товарищ? С ним ты в Сунгари-то купался?
– Да, – осторожно ответил Сопов, чувствуя, что ситуация меняется на глазах. – И не только купался. Мы с ним много чего повидали…
Не прошло и часа, как титулярный советник сидел за столом, кушал перловую кашу, щедро сдобренную сливочным маслом. С огромною мискою щей к тому времени он уж разделался и теперь боролся с сытой отрыжкой, деликатно прикрываясь ладонью.
– Ну что, странничек, отвел душу-то? – спросила хозяйка. Она сидела напротив, в извечной бабьей позе, подперев подбородок рукой. – Ишь, изголодался. Поди, давно домашнего не едал.
– Давно, – совершенно искренне ответил Клавдий Симеонович. – Очень давно, соскучился. Вот на пароходе, по слухам, неплохо готовили…
– Будет тебе! – Хозяйка махнула рукой. – Заладил: пароход, пароход! Нешто я его не видала? Здоровый такой, колёсьями по воде хлопает. И катаются там господа чистые, сытые. Не тебе чета. Вот я тебе что скажу – коли надумал скрытничать, так поступай с разумением. А так каждому враз понятно, что не был ты ни на каком пароходе. Пешим досюда добрался, как все. Чай, не первый…
– В каком это смысле – не первый?
– В том самом. Нынче многие за благостью в лес подаются. Да не все находят. Тебе вот свезло – вышел аккурат куда и задумал. Но… – тут хозяйка вздохнула, – лучше бы уж дома сидел.
Клавдий Симеонович, окончательно сбитый с толку, промолчал.
Хозяйка тоже больше ничего не сказала. Посидела, словно бы пригорюнившись, потом встала и принялась собирать посуду. Несколько раз глянула на Клавдия Симеоновича – не то жалостливо, не то осуждающе.
Но титулярный советник слишком устал и проголодался, чтобы всерьез обеспокоиться ее молчаливостью.
Вскоре, отдохнувший и сытый, он сидел у окошка, глядел на закат и мысленно улыбался. Кот Зигмунд, задрав хвост, шастал себе по избе – обнюхивал углы, совал морду под лавки. Одним словом, знакомился. И то сказать – насиделся в корзине.
Докторский саквояж Клавдий Симеонович пристроил у самых ног. Не то чтоб покражи боялся – кому они тут нужны-то, записки ученые? А все ж опасался, что толстые тетрадки, если не углядеть, на растопку пойдут.
Вскоре он остался в избе один – если не считать бабки, вновь накрывшейся тряпками и почивавшей. Хозяйка, закончив хлопоты, сменила платок с красного на белый, одернула юбку и вышла с крыльца, сказав перед тем, что скоро вернется. Конопатая девочка увязалась за ней. Выскочила, прикрыла дверь, да неплотно: ветер ее распахнул, да и пошел гулять вдоль-поперек по горнице. Сдул со стола хлебные крошки, закинул под самый потолок занавесь, раскачал на стенах картинки.
Картинки, кстати, были особенные. Висело их тут немало, но те, что подальше, Клавдий Симеонович в деталях не разобрал – темновато. А вот три напротив были вполне различимы: на той, что посередине, Страшный суд нарисован. Справа – райские птицы, а слева… Это, пожалуй, из Святого Писания сюжет – укрощение Спасителем бури на озере. Надобно поправить, а то еще упадут, расколются.
Клавдий Симеонович прикрыл дверь, вернулся на место и подумал расслабленно о хозяйке: куда ж это она, на ночь-то глядя? Но мысль эта была обтекаемой, легкой. Пришла – и улетучилась, точно роса под солнцем. Клавдий Симеонович о ней не жалел. Было ему хорошо, вдыхал он с наслаждением свежий, прямо-таки медовый воздух, внимал пению птиц за окном, по причине раннего лета еще голосистых.
Титулярный советник слушал их умиленно и маслился. Славно! Но потом вдруг некстати промелькнула грустная дума о своих собственных детях. Есть ли они у него? Кто знает… Может, и есть где-нибудь. Жаль, семьей так и не обзавелся. Все откладывал на потом: дескать, успеется. Вот и дооткладывался.
И вдруг он подумал: а странно, что здесь, в деревне, ребячьих голосов-то вовсе не слышно! Словно одни только взрослые проживают. Из малолетнего народа только и встретилась эта девчушка с косами-бараночками. Да и та, похоже, не слишком-то избалована родительской лаской.
Сопов даже по карманам зашарил – не найдется ли чего ребенку в подарок? Не нашлось, и он раскрыл докторский саквояж. Но и там было пусто – за исключением, разумеется, обернутых в непромокаемую ткань тетрадок.
Клавдий Симеонович снова закрыл сак. Защелкнул замочки, выпрямился. И обнаружил, что старуха на печке уже не спит, а пристально наблюдает за ним.
– Што, касатик, шподобил тебя дух-то?
– Как?.. – не понял Клавдий Симеонович.
– Я ж говорю – вывел тебя дух свят прямехонько к нам на корабь. Знать, премного ты натерпелся от них, вражин ентих.
– Каких таких вражин?
– Знамо, каких: черных вранов, да зверьев кровожадных.
Некая догадка промелькнула у Клавдия Симеоновича. И потому не стал он грубить старухе (как намеревался), а вполне учтиво сказал:
– Что-то не пойму тебя, старая. О каких зверях ты толкуешь?
– Да о них же, о них, винолюбах, шластенах, табашниках! У-у, шатущая братия!
«Винолюбы – понятно, – подумал Клавдий Симеонович. – Табачники – тоже. А что это за шластуны такие? Надобно уточнить».
– Да не шластуны, а шластены! – заволновалась старуха. – Хоторые до сахара падки. И жруть его, и жруть, и жруть! Все им, иродам, мало! Ишшо и ишшо просють у князя свого, врага рода людского, не к ночи помянутого. Ох, прошти мя, Хос-споди, штарую…
«Эге! Да тут, похоже, секта, – подумал Сопов. – Потому и церкви нет. Только что ж за секта такая?»
Вопрос был далеко не праздным. Судя по всему, хозяйка приняла его тоже за неофита. Решила, будто он нарочно сюда прибежал, в поисках единомышленников.
«Нужно им подыграть, – подумал Сопов. – Главное, сразу не провалиться. А там как-нибудь выкручусь. Однако кто ж это такие, что не признают ни сахар, ни вино, ни табак? Староверы? Вряд ли. У тех на стенах картин не увидишь».
А старуха меж тем все никак не могла успокоиться. Ворчала, бормотала под нос. Ворочалась. Затем вдруг затеяла слезать с печки на пол. Свесила вниз ноги в стоптанных валенках, почесала одним о другой.
Сопов посмотрел на нее: волосы редкие, жидкие, мышиными хвостиками свисают прямо на лоб. Не иначе, маслом обильно умащивает. Лицо желтое, будто после тяжелой болезни. И взгляд нехорош – так и норовит в душе ковырнуть.
Сопов отвернулся, стал снова глядеть в окно. Но прежней благости на сердце уж не было.
Старуха слезла, зашаркала по горнице. Похоже, что-то искала. Клавдий Симеонович надеялся, что она отправится куда-нибудь вон из избы, но этого не случилось. Напротив: бабка подошла ближе и что-то протянула Сопову.
Клавдий Симеонович глянул: это была книга.
– Накось, касатик, – сказала старуха. – Почитаешь на сон-то грядущий. Очень пользительно. Тебе щас в самый раз будет.
Клавдий Симеонович глянул.
На синем сафьяновом переплете, сальном и донельзя запачканном, виднелась надпись:
«Превышним богом Данилой Филлиповым слово реченное».
Ниже дата: 1752.
Однако! Но позвольте, кто ж такой будет этот самый Данила Филлипов? Что-то несомненно знакомое.
Ответ вертелся где-то поблизости, но в руки никак не давался.
Старуха стояла перед Соповым в своих валенках, поправляя мешавшие волосы, и что-то втолковывала, да только он не слушал.
Филлипов, Филлипов… что это за голубь такой?
Тут послышались шаги, скрипнула дверь.
Вошли двое: давешняя хозяйка и высокий, сутулый мужчина неясного возраста. Одет чисто – в армяке и поддевке, суконные брюки заправлены в сапоги. А вот лицом дурен – взгляд тусклый и неподвижный, а личность вся бледная, истомленная. Волос расчесан тщательно и тоже обильно маслицем смазан.
В общем, внешностью сей мужик был – точь-в-точь старуха с печи. Копия. Только помоложе будет.
«Наверняка сын, – подумал Сопов. – А молодая баба, похоже, старухе невесткой приходится».
– Доброго здоровьица тебе, путничек, – сказал хозяин. – Как добрался? Не лихо ль в дороге пришлось?
– Лихо, – кратко ответил Клавдий Симеонович. Он решил про себя, что, чем меньше станет болтать, тем лучше.
Хозяин скорбно покачал головой:
– Худо, худо. Но оградил все ж Господь, не попустил смерть принять. Так что давай познакомимся, побеседуем. Как наречен-то, по имени-отчеству?
– Клавдием Симеоновичем.
– Ишь, какое имя-то у тебя кругленькое! Так на язычке и катается! – порадовался хозяин. – Стало быть, и ты к нам наподобие колобка прикатился!
Видимо, этот оборот речи по здешним понятиям был уже вольностью – бабка в углу зашикала, заворочалась.
А мужик улыбнулся. Сказал:
– Не серчайте, матушка-богородица, я это так, к слову. От радости. Уж больно мне странничек наш к сердцу пришелся. И то сказать – эдакий путь проделал! Вот, значит, как возжелал духа нашего свята!
«Матушка-богородица?!» – поразился Клавдий Симеонович.
Но дальше пошло еще интересней.
Хозяин повернулся к Сопову:
– Оченно мы за братьев своих духовных радеем. За тех, кто душою и сердцем к нашенской вере стремится. Вот через то к тебе и сошла благодать.
«Радеем, – повторил про себя Сопов. – Интересно, о чем это?»
А хозяин меж тем повел речь о заблудших овечках, коих Господь приводит в родную овчарню. О том, сколько на этом пути трудностей, – но зато и награда великая тем, кто зла не убоится и себя на этой стезе превозможет.
Говорил он тихо, вкрадчиво, нарочито смиренно. Часто вздыхал и при этом как-то нервически вздрагивал. Себя называл Кузьмой, а хозяйку – Капитолиной. И были они, по его словам, «человечки божьи». Правда, Клавдий Симеонович заметил, что, обращаясь к Капитолине, «божий человечек» Кузьма немножечко напрягался. То ли побаивался ее, то ли еще что.
Короче, непонятный субъект. Весьма непонятный.
Сопов под этот монолог стал уж даже задремывать, но тут в речи хозяина вновь проскочило знакомое слово, и сон мигом соскочил с Клавдия Симеоновича.
«Радения. Стоп! Да ведь это хлысты. Точно! И как же это я раньше не вспомнил!»
Надо сказать, в бытность свою на филерской службе Сопову с ними сталкиваться уже приходилось. Правда, давно. Оттого, видно, не сразу припомнил. А дело-то было громкое. О-го-го! В одной Москве тогда по нему человек сорок арестовали. Да и в столице немало, и по губернским городам тоже нащелкали.
Клавдий Симеонович начинал только карьеру. Помнится, перед тем, как на маршруты отправить, старший филер Серебрянников инструктировал всех подробнейшим образом. И для наглядности (а может, и чтоб ученостью своею блеснуть) рассказывал про этих еретиков.
По его словам, началось все в год, когда отроком сел на престол царь Алексей Михайлович. Объявился тогда на Владимирщине беглый солдат, крестьянин Данилка Филлипов. Называл он себя «божьим человеком» – и это еще куда ни шло. На Руси-то, известно, исстари юродивых да блаженненьких привечали. Но Данилка дальше пошел: заявил, что-де он и есть «Саваоф», или превышний «Бог». С этою новостью пустился он странствовать, исходил вдоль и поперек губернии Владимирскую, Костромскую и Нижегородскую. Везде изрекал свои проповеди. С умом действовал: где проповедовал открыто, а где и потаенно, секретно.
По пути к нему пристал Суслов Ивашка, тоже из крестьян, Муромского уезда. Стал он Данилке Филлипову первым помощником и самым большим радетелем, за что тот спустя четыре года объявил его «возлюбленным сыном своим Иисусом Христом». И, соответственно, произвел в божество.
Все это было бы вздором и глупостью, да только у Филлипова имелся особенный талант к смущению людей. Изобрел он теорию (или подслушал где, да и своровал к своим надобностям), которая многим, верой нетвердым, очень даже понравилась.
А измыслил он вот что: нету, говорил своим ученикам (коих называл «овечками божьими»), нету никакого одного Христа, единственного миру Искупителя, а есть много христов, и числа их не счесть. Бог, учил своих «овечек» хитроумный Данилка, воплощается в людях сплошно и постоянно. Может, даже от начала времен. И Христос потому – только один из многих. Бог в свое время был в нем воплощен, а теперь вот переселился в него, Данилу Филлипова, и потому он сейчас и есть сам «Бог Саваоф». Можно не сомневаться.
И Ванька Суслов тоже ныне не человек, а божество, потому как накатил на него «Сын Божий». И другим, которые его, «Саваофа» Данилу Филлипова, слушать будут прилежно, с усердием, и почитать подобающе, тоже непременно свезет – не сегодня-завтра снизойдет на них «Дух Бог», и приобщатся они тогда к величайшей благости: станут анделами небесными. А кто слушать не станет или, что поганее, поспешит доносительствовать – тому уготована худшая участь: душа его по смерти переселится иль в диавола-беса, иль в животину какую, из тех, что пострашней да погаже. В паука или, может, в свинью. И пока вину свою не исправит да не раскается, будет свиньей проживать, раз за разом. Хрюкать да в своих нечистотах валяться. И очень много надо сей душе трудов положить, чтоб прощение вымолить. А если уж выпросит, то по смерти переселится в младенчика. Когда тот повзрослеет, да к ученью Данилкиному прилипнет – тогда и блаженство той душе выпадет. Станет младенчик хлыстом, жизнь проживет, а как преставится – тут душа в андельское-то общество и попадет. Но если он от учения хлыстовского откачнется – тут душе конец. Придется ей поселиться посередь обчества дьяволов и отправляться на вечную муку.
«Овечек», конечно, весьма волновало: что ж с ними станет там, на небе, когда архангелова труба прогремит? Впрочем, хлысты в архангелов не веруют, по их представлению, «Страшный суд» откроется по трубному гласу «Саваофа Данилы Филлиповича». Ну а сам суд будет вершить не кто иной, как «Христос Иван Тимофеевич». Иными словами, беглый крепостной Ивашка Суслов станет определять, кому на вечную муку идти, а кому наслаждаться непреходящим блаженством.
Но тут имелся главный вопрос, который всем этим «божьим овцам» буквально не давал покоя: как же себя в точности соблюсти, чтоб на «дольнее небо» верно попасть?
По этому поводу измыслил Данилка Филиппов новшество, которое навербовало ему немало сторонников. Потому что сказал он так: дух есть начало доброе, а тело – начало злое. И потому надобно плоть ущемлять. Жечь кнутом, сечь розгами или даже драть батогами. И чем выйдет больнее, тем к небу ближе. А иначе как? Ведь от плоти-то самый грех – и от всего, что с плотью связано. А церковь православная этот грех сама освящает: венчает мужчину и женщину, чтоб они телесной страсти предавались и души свои через то наверняка погубили.
В этом «Саваоф Данилка» (тьфу, прости, Господи!) стоял твердо: не женитесь, говорил, а кто женат, живи с женой, как с сестрой!
«Не женимые не женитесь, а женимые разженитесь – не то не видать вам блаженства небесного, аки своих ушей». Такая вот философия.
Ересь сия для неграмотного народа оказалась весьма притягательной. Суслову как истинному Христу в деревнях поклонялись. Да что там! Во многих монастырях крамольную веру принялись исповедовать – разумеется, тайно. В женском Никитском и в самом московском Ивановском последователи обнаружились.
А Суслов навербовал себе «двенадцать апостолов», обзавелся собственной «богородицей», да и отправился на Москву. Там отгрохал домище, в коем и поселился. Берлогу свою святотатственно прозвал «домом Сиона», куда и стекались «овечки» для беспутных своих радений.
Кто-то спросил Серебрянникова – отчего ж беспутных?
А тот ответил, что во всей хлыстовой философии имелся немалый минус, иначе говоря – изъян. Не для православного люда, конечно, – тут все и без долгих слов ясно. А для тех самых «овечек», «людишек божьих».
И Данилка Филлипов этот изъян своим дьявольским сердцем прозрел. А также придумал, как его обойти.
Но больше Серебрянников не стал ничего рассказывать. Шутка сказать – и без того целую лекцию прочел. Пообещал как-нибудь потом продолжить. Да только уж не сложилось.
Все это Клавдий Симеонович запомнил навсегда, накрепко. Потому что филерская память – хитрая штука. То, что не относится к делу, она подолгу не держит. Но если какой разговор может к службе иметь отношение – тут уж в голове так засядет, что и захочешь позабыть – да куда там! Ночью разбуди, и то вмиг все расскажешь.
Поэтому, слушая истомленного ликом хозяина, Сопов теперь вовсю прокручивал в уме варианты: как себя не выдать и убраться из этой деревни подобру-поздорову. Выходило, что есть только один способ – соглашаться во всем, поддакивать, не вступая при этом в обстоятельные беседы. Ночь переждать, а поутру, улучив момент, двинуть отсюда со всей возможной поспешностью.
Надо сказать, что к этому часу Сопов уже изрядно сомлел. Сказались и непривычка к лесному быту, и экзерциции после давешней генеральской пальбы. Словом, самое бы время на боковую. Уж и позевывать начал, и покашливать со значением – но на хозяина это никак не подействовало.
Больше того: затеял тот вызнавать, кто таков будет Клавдий Симеонович Сопов, откуда родом и какого-такого занятия. А пуще всего интересовался, когда к «правильной вере» пристал и есть ли какой человечек на свете, кто мог бы за Клавдия Симеоновича словечко сказать.
Выспрашивал Кузьма аккуратно, елействовал, но почему-то от сахарных слов его нет-нет да и пробегал у Клавдия Симеоновича холодок меж лопаток.
Впрочем, к такому повороту беседы титулярному советнику было не привыкать. Легенду сочинял на ходу – слава богу, не прошли даром уроки фон Коттена. Господин Сопов умел стать своим средь самого разного люда – мастеровым мог прикинуться, откупщиком либо мелким чиновником. Иль вот как теперь – купчиной. Тут ведь главная хитрость в чем: не врать. Берешь историю какого-нибудь человечка и рассказываешь, будто свою. А историй таких Клавдий Симеонович знал превеликое множество – слава богу, пожил на свете. Да и от коллег своих немало наслушался.
Однако насадить на себя чужую жизнь, будто котелок на голову, да еще и поверить в нее – для этого особенный дар нужен. И хороший филер непременно должен им обладать. В том и состоит его главный служебный маневр. А Клавдий Симеонович Сопов был очень хорошим филером, можно не сомневаться.
Конечно, здесь тоже надо было с умом подходить. Где-то и фантазии нелишне добавить. Но ежели в рассказе большей частью окажется правда, то выдумка будет совсем незаметна, точно горошинка перца в жирной ухе. Незаметна-то незаметна, но вкус создаст. То-то!
Сейчас Клавдий Симеонович старался вовсю. Все-таки не в столице, а в непролазном лесу. Тут не вызовешь городового свистком. И людишки тут водятся тоже дремучие, под стать окружающему пленэру. Чувствовал титулярный советник: стоит ему напортачить – и все. Поминай как звали. Потому что всякие секретные «обчества» очень не любят, когда к ним жалуют незваные гости, да при этом еще себя за своих выдают. На такое отношение «обчества» обижаются. И через эту обиду много неудачливых сыщиков сгинуло. Не сосчитать.
Можно, конечно, открыться и обрисовать все как есть. Да только его подлинная история будет куда фантастичней выдумки. Ни за что в нее хлысты не поверят. Тогда уж точно – ни единого шанса. Так что лучше держаться выбранной линии.
– Давно уж мечтаю жизнь переменить, да к истинной вере-то прилепиться, – сказал Сопов. – Только не получалось до времени. А недавно довелось в поезде ехать – там и услышал про вашу деревню. Случайно. Попутчик, добрая душа, сжалился, путь указал.
– Попутчик? В поезде? – Кузьма замолчал и принялся наглаживать бороду. По виду его было невозможно понять, как он отнесся к сказанному. – А как звать-то ентого спутника? Не припомнишь?
– Имя-отчество позабыл. А фамилию помню: Серебрянников, – твердо сказал Клавдий Симеонович.
– Серебрянников? – переспросил Кузьма. – Навроде слыхал.
Кислая физиономия его просияла улыбкой:
– Ах ты, касатик! Ах ты, любезненький! – засюсюкал он. – Вон ведь из каких дальних краев тебя дух-бог к нашей общине-то вывел! Из злого города Петербурха, самого еретикова сердца, изъял!
– Еретикова сердца?.. – переспросил Клавдий Симеонович. – Это о ком?
– О церковниках, о ком же еще. О них, лиходеях. О них, самых злокозненных божьих врагах!
Сопов кашлянул.
– Какие ж они враги? К тому же Господь, помнится, повелел любить всякого.
– Повелел, повелел, – закивал Кузьма. – Истинно говоришь, касатик. Да только не еретика-церковника.
Им-то прямехонький путь уготован – в геенну огненную. Уж там им диавол пятки полижет!
Сопов промолчал.
А хозяин так и уперся в него тусклыми своими глазами. Посверлил-посверлил, а потом сказал:
– До скончания века им в адском огне гореть за то, что нас черным словом прозвали.
– Каким?
– Али не знаешь? Хлыстами нас кличут, за то, что мы-де кнутами плоть свою усмиряем. А на самом деле прозваньице наше иное: «христы». Оттого, что дух-бог в нас обитает, через нашу богоугодную жизнь.
Клавдий Симеонович решил, что вступать в теологический диспут ему не с руки. Да и к чему? Мелькала, правда, мысль, что он сейчас нечто против совести совершает. Почти что предательство. Однако мысли этой Сопов развиться не дал. Не чувствовал он себя готовым.
Наконец, не выдержав, он сказал Кузьме:
– Не обижайся, хозяин, однако я, пожалуй, того… на боковую. Уж очень почивать тянет.
Тут Кузьма выкинул такую штуку: встал да поклонился. Низко, в пояс.
– Да что ты, что ты, касатик! – сказал он, выпрямляясь. – Уж прости меня, завалящего. Совсем умаял тебя разговорами. Капитолинушка! Обустрой гостя. Сдвинь лавку к окну, там дышать легче. Да кинь сверху перинку. Ничего, ничего. Он нашего-то обычая покуда не перенял.
Хозяйка кивнула.
– Отдыхай, разлюбезный, отдыхай, драгоценненький. – Кузьма повернулся к Сопову: – Уж как я радешенек, что нашему числу вышло теперь прибавление! Словами не передать. Жаль, что на раденьице нынешнее не попадешь. А я-то, грешный, уж и кормщику велел сообщить, что новая овечка прибилась, ждет он тебя… – Кузьма вздохнул. – Ну что тут поделать. Ты отдыхай, отдыхай… После порадеем, успеется…
Он поднялся.
Клавдий Симеонович задумчиво потер переносицу. Услышанное меняло задуманную диспозицию. Сам кормщик, понимаете ли, его поджидает! (Кормщиками в хлыстовских общинах старост зовут – это Сопов помнил еще по рассказам Серебрянникова.) Иными словами, начальство местное наметило себе нынче же познакомиться со вновь прибывшим. А Клавдий Симеонович из личного опыта очень хорошо знал: начальство, как бы оно ни называлось, не любит обманываться в своих ожиданиях. Виновных, как правило, ждут крупные неприятности.
Похоже, планы требовалось срочно менять.
Титулярный советник откашлялся.
– А во сколько будет радение? – спросил он.
– К полуночи. Ты, касатик, к тому моменту десятый сон будешь видеть.
Клавдий Симеонович покачал головой:
– Нет. Негоже кормщика ждать заставлять. Давай так: я сейчас прилягу, сосну. И часика через два буду уже как огурчик. Тогда и на радение можно. Со всем удовольствием.
Кузьма снова поклонился в пояс:
– Истинно бог-дух в тебе говорит. Это ты хорошо удумал, так и поступим. А пока почивай с миром.

* * *

Едва стемнело (а произошло это совсем скоро после разговора с Кузьмой), аборигены стали ко сну готовиться. Бабка вскарабкалась обратно на печь, девчушка на сундуке устроилась, а Капитолина улеглась на лавке у противоположной стены. Клавдий Симеонович еще удивился: ни ширмочки, ни занавески. Как это она с Кузьмой-то своим ночным бытом живет? Бабка-то ладно, скорее всего на ухо туговата, а вот ребенок наверняка слышит. Как-то неудобно получается. И вообще, что это все в одной горнице повалились? С одной стороны, понятно – тут печь; но ведь теперь лето, авось не замерзли бы.
Едва растянувшись, взрослые (а похоже, и девчушка тоже) принялись выводить носами такие рулады – хоть святых выноси. Это, конечно, фигура речи, потому что образов в хлыстовской избе вовсе не наблюдалось. Но храпели и впрямь люто.
А вот Клавдию Симеоновичу не спалось. Перед мысленным взором отчего-то все время всплывала Капитолина. Как, интересно, она там? В ночной рубашке или вообще… голышом? Вспоминались белые крепкие икры, круглые сахарные коленки – так бы и облизал. От этих мыслей становилось жарко, и сон бежал прочь.
Впрочем, причина бессонницы и в другом заключалась.
Перед уходом Кузьма сказал на ухо:
– Ты, касатик, ночью по нужде на двор не ходи. Мы тут сторожимся, ввечеру собачек с цепки спускаем. И я нашего Мамайчика тоже спущу. Он пес хороший, не брехливый. Попусту лаять не станет… А случится чужак – горло враз раздерет. Да он тут едва кота твоего не погрыз. Хорошо, котяра оказался увертлив. Только ухо раскровенил… Словом, ты вот что: там, в сенях, бадейка стоит особенная. Пользуйся, не стесняйся. Капитолина поутру выплеснет.
Вот такая вам морген-фри!
В общем, ничего с побегом не получалось. Едва ли Кузьма сочинял насчет пса.
Клавдий Симеонович затаил дыхание, прислушался. Вот, кажется, прошелестело под окном. Или показалось? При таком аккомпанементе не разберешь. Но проверять на себе как-то не хочется.
Оставалось ждать и бодрствовать.
Но сперва Сопов посмотрел кота. Пришлось его еще поискать; выяснилось, не врал Кузьма – ухо у Зигмунда впрямь было сильно поранено. Сперва даже подумалось – буквально на лоскутке висит. Попутно обнаружилась одна странность, так сказать, анатомического характера: передние лапки у Зигмунда были чудные, особенные – меж пальцев росла тонкая кожица, вроде как перепоночка. Никогда прежде такого Клавдий Симеонович не видал. Впрочем, он в этом вопросе не был специалистом.
Надо сказать, что титулярный советник за время странствий (и неожиданно для себя) к коту привязался. И потому решил: безвинно пострадавшего немедля лечить. Только как?
Ну, прежде всего промыть и как-нибудь обработать рану. Однако выяснилось – проще сказать, чем сделать. Мучился-мучился, но ничего толком не вышло. Зигмунд орал, рвался и в конце концов удрал. Да еще притом поцарапал руку, негодяй, до крови.
Вот они, благие намерения!

* * *

Проснулся Клавдий Симеонович от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза: Кузьма стоит рядом, свечку прикрывает ладошкой. А за ним еще чья-то фигура виднеется, только лица-то не разобрать.
Клавдий Симеонович вскинулся, сел, протер глаза:
– Которой час?
– Уж первый петушок пропел, – сладким голосом ответил Кузьма. – Пора.
Потом чуть посторонился и сказал со всем возможным почтением:
– Вот он, матушка-богородица. О нем я и сказывал.
Фигура из-за его спины шагнула ближе, и Клавдий Симеонович увидел высокую худую женщину в камилавке – длинной, до полу. В полутемной избе лицо ее с горящими глазами напуганному титулярному советнику и впрямь показалось библейским.
Женщина пару минут молча изучала его. (Ладно, догадался лечь спать в одежде. Хорош бы сейчас был без порток!) Потом сказала:
– Кормщик наш тебя видеть желает. Идем с нами в соборную.
Пожгла еще глазищами, развернулась – и к выходу. А Кузьма наклонился, шепчет:
– Давай-давай, касатик. Слыхал, что сказывала богородица-матушка?
Удерживаясь, чтоб не закряхтеть, Клавдий Симеонович поднялся. Натянул сапоги (совсем не высохли, надо было к печке поставить) и поплелся к выходу. Знакомиться с кормщиком не было никакого желания. Если он таков же, как и сия «богородица», – не приходится ждать особенного радушия. Профессиональное чутье подсказывало Сопову: шутки кончились. Кормщик – это вам наверняка не слюнявый Кузьма. Приготовил небось новичку испытание. Которое тот вряд ли выдержит, потому что никакой Клавдий Симеонович не хлыстовский поборник.
В общем, говорят в народе: попал карась в нерето – не выскочит.
Во дворе, едва шагнули с крыльца, под ноги метнулась косматая тень. Но Кузьма только цыкнул, и тень отскочила, шаром покатилась за угол.
«Должно, тот самый Мамай», – подумал Клавдий Симеонович. Хотя и было темно, он таки оценил размеры пса. Получалось, что Мамайчик будет величиной с хорошего волка. А, значит, не шутил Кузьма и не пугал понапрасну.
«И что из этого следует? А вот что: народ здесь серьезный. И слов на ветер они не бросают».
Вышли за плетень, двинулись по улице.
Клавдий Симеонович примечал: и спереди, и сзади двигались молчаливые фигуры. В том же направлении, что и они с Кузьмой. Окна в домах были черны – ни лучика. Ни луны, ни месяца на небе также не наблюдалось, но зато вызвездило, и Сопов худо-бедно разбирал дорогу. Он шел за Кузьмой. Оба молчали, и вокруг было очень тихо – только шелест шагов по дороге, сухой и пыльной.
Соборная словно вывалилась из темноты.
Клавдий Симеонович насчет нее сразу же догадался: здоровущая изба, больше остальных вдвое. Окна тоже непроницаемы.
В сени вошли на ощупь. Никто огня не держал – видно, дорогу могли сыскать и с завязанными глазами. Миновали просторные (так, во всяком случае, показалось) сени. Потом с тихим скрипом отворилась еще одна дверь – и тут Клавдий Симеонович аж зажмурился.
Просторнейшая комната была буквально залита светом. Освещалась она особою люстрой, весьма схожей с паникадилом. На стенах тоже светильники поналеплены. И везде – свечи, свечи.
Зажгли их, похоже, недавно – воздух еще не выгорел, и дышалось пока что легко. В воздухе плавал густой аромат воска, смолы и пахучего масла.
Клавдий Симеонович как вошел, так и замер. Кузьма легонько подтолкнул вперед.
– Входи, касатик, не страшись. Посередь братьев-то и сестер чего ж мешаться? Небось своего не обидим.
Комната была почти пуста – если не считать собравшихся в ней людей. На стенах, кроме светильников, картины развешаны – того же содержания, что в избе у Кузьмы. Только рамы побольше и побогаче. На полу, на гладких струганых досках – домотканые половики.
Словом, Русь изначальная. Но лица вокруг странноватые: желтые какие-то, изможденные. У мужчин волосы густо намаслены, а у всех баб поголовно туго-туго белым повязаны. И голоса – тихие, благостные. Словно сиропом друг дружку кропят.
Вот так и стоял Клавдий Симеонович, глядел по сторонам, слушал да прикидывал, как бы отсюда улизнуть незаметно при случае. Выходило, что трудно. А точнее – совсем никак.
Кузьма рядом держался. Вроде как и не смотрел прямо, но Сопов чувствовал: наблюдает за ним Кузьма, всякий взгляд, всякое движение примечает. И на ус небось, каналья, наматывает. Потом донесет своему кормщику, или как там его кличут по имени-отчеству.
Не успел Клавдий Симеонович об этом подумать, как по избе словно ветер пронесся. Все согнулись в поклоне. Кузьма чувствительно ткнул локтем в бок – мол, делай как все! – и Сопов тоже наклонил голову.
В комнату широким солдатским шагом вошел высокий, заросший бородою старик с лицом оперного злодея. Ростом он был еще выше, чем давешняя «богородица». Та, кстати, тоже наблюдалась поблизости: в пояс не кланялась, только шею склонила. Что получилось у нее, надо сказать, весьма представительно. Прямо как в Александринском императорском театре – в прошлом-то Клавдий Симеонович частенько в него наведывался. Только тут был совсем не театр, в чем титулярный советник немедленно и убедился.
Заросший старик остановился напротив и уставил на Клавдия Симеоновича немигающий взгляд круглых совиных глаз.
– Энтот? – спросил он у своей «матушки».
– Он самый. Я спервоначала на него поглядела на спящего.
– Как показался?
Ответа Клавдий Симеонович не услышал – «матушка» наклонилась к старику и что-то прошептала в самое ухо. Сопову показалось – не слишком для него лестное.
Но по лицу старого филина нельзя было ничего понять.
Он еще повращал глазами, погладил бороду и сказал Клавдию Симеоновичу:
– Тута побудь, любезненький. Порадей с нами. Говорить с тобой опосля будем.
Сопов едва не скривился: изо рта кормщика будто задувал гнойный ветер. Но все-таки удержался, виду не подал. Закивал головой на манер китайского мандарина (тьфу ты, аж самому противно!):
– Как скажете…
На этом этапе он, видно, испытание выдержал – старик глянул уже не столь пронзительно, кивнул, да и пошел себе в сторону.
«Матушка» поплыла следом. Остановились они перед маленькой дверкой в стене, отворили – и скрылись за нею. Дверка захлопнулась.
Кто-то потянул Сопова за рукав. Он обернулся – рядом стоял Кузьма. Лицо его расплывалось, точно луна в болотине:
– Уж как тебе подвезло, касатик, уж как подвезло! Иван Макарьевич, кормщик-то наш, тебя такой наградой отметил! Сразу допустил на корабельное наше раденьице! Такое не всякому выпадает. Ты вот что: будь рядышком, и, что я стану делать, то и ты повторяй. И ничемушеньки не удивляйся.
– Не стану, – заверил его Клавдий Симеонович. Он все еще не расстался с мыслью удрать отсюда как-нибудь под шумок. Обещание старца поговорить по душам его совершенно не вдохновляло. И потому спросил с простецкой улыбкой:
– Слушай, Кузьма, здесь двери-то как, запираются?
– Зачем тебе это, касатик?
– А ну как по нужде приспичит? Бадейки вашей тут нет, да и не привык я…
На это сиропный Кузьма непонятно ответил:
– Привычка не рукавичка, на спичку не повесишь. Не робей.
И укатился в сторону.

* * *

В соборной вдруг стало тише и словно светлее. Клавдий Симеонович удивился: свечей, что ли, добавили? После сообразил – похоже, дело в одеждах. Все – и мужики, и бабы, – все до единого скинули верхнее платье и остались в белом. Это производило изрядное впечатление. В соборной сделалось так лучезарно, будто и впрямь неземной свет на избу пролился.
Про само радение Сопов думал без интереса. Скорее всего, ему-то на этом сеансе уготована унылая участь – вроде случайного гостя на чужой свадебке. Все друг дружку знают, тосты понятны, шутки смешны. А вот чужаку – скучно. О-хо-хо!
Клавдий Симеонович глянул на примолкших хлыстов и хлыстовиц, подумал про себя: сейчас запоют. Беспременно. Скорее всего, нестройно и голосами дурными. А после уж кормщик – «совиный глаз» – зачнет свою говорильню.
Титулярный советник тихонечко огляделся. Прямо сказать, неуютно он себя чувствовал. Во-первых, все были в кипенном, и только один Клавдий Симеонович Сопов торчал посередь в своем камлотовом сюртучке, будто муха в сметане. А Клавдий Симеонович не любил выделяться. Это уж его профессия приучила, ничего не попишешь. Да и жизнь сколько раз подтверждала: не выставляйся. Торчащему гвоздику сильней всего достается. Как и винту недокрученному – того, правда, по шляпке не лупят, но уж зато обязательно довертеть постараются.
А во-вторых, опасался он какой-нибудь каверзы со стороны медоточивого адепта Кузьмы. Ни на грош не верил ему Клавдий Симеонович. С кормщиком все ясно – тот перво-наперво экзамен устроит, а после начнет пропаганду. Ни первого, ни второго Сопов совершенно не опасался. Экзамен он определенно выдержит. Потому как тот будет несложным. Иначе зачем бы в соборную взяли? Но ведь привели, пригласили. Видать, кое-какие планы имеются. Вот и послушаем, что скажет сей «кормщик», когда вдосталь о своем, хлыстовском, наговорится.
Пока же лучше стать незаметнее. К стеночке отодвинуться, чтоб внимания не привлекать. Может, войдут в раж и обо всем позабудут? В том числе о незваном госте?
Хорошо бы.
Клавдий Симеонович даже вздохнул тихонько.
Он стал протискиваться в сторонку: пролез мимо парня в снежной косоворотке, миновал дрожащего старца в мелового цвета сермяге, проскользнул за спиной молодухи в белом повойнике. Теперь его от стены отделяли двое: рыжий мужичонка с бородой-лопатой, да могутного вида баба в понёве – не клетчатой, как обычно, а светлой, сплошной. Как и все, баба была туго затянута в белый платок.
Клавдий Симеонович попробовал их аккуратненько обойти – не вышло. Попытался пролезть между – того хуже. Мужичонка напружинился, насупил рыжие брови. И словно врос в пол. Как тут пролезешь! А когда Сопов подался назад, дюжая баба шагнула следом и пребольно наступила на ногу. Клавдий Симеонович едва сдержался, чтоб не отвесить ей оплеуху. А баба обернулась, посмотрела насмешливо, да еще и язык высунула.
Вот ведь ракалья!
Правда, глянув на нее, Клавдий Симеонович про обиду забыл. Дело в том, что баба и рыжебородый мужик были просто одно лицо. Удивительное сходство! Наверняка брат с сестрой. Такое нечасто увидишь.
– Ой, святые угодники! – тонко вскрикнула баба в поневе, вскинула вверх руки – и вдруг волчком закружилась на месте. Покружилась-покружилась, да и замерла, подняв лицо к потолку. Глаза закрыты, щеки словно свеклой намазаны. Сейчас она была вылитая Снегурочка, капризом судьбы не растаявшая в жаркой избе.
– Началось, началось… – пронеслось по комнате.
Те, что стояли ближе, жадно вглядывались в девицу, словно чего-то ждали. Другие, поодаль, шеи тянули. И вообще, среди хлыстовской компании пошли шевеление и ропот, весьма контрастные с недавним молчанием – торжественным, почти патетическим. Чувствовалось: что-то произойдет в самом ближайшем времени.
Точно: пары минут не прошло, как закружился на месте парень в косоворотке. Сперва держался он прямо, будто столб приворотный, и даже тянулся на солдатский манер. А потом разошелся, глаза закрыл, принялся руками махать – что твоя мельница крыльями. Аж ветер по сторонам побежал. Вертится парень, вертится, босыми пятками по полу топочет.
И вдруг как возопит басом:
– Ох, владыко! Сила небесная! Анделов зрю, анделов!
«Накатило, накатило!.. – пронеслось промежду собравшихся. – Щас райскую птицу изловит!»
Словно электрический ток проскочил по соборной.
Завертелись уж все, один за другим. Не у всякого выходило складно – тут, как говорится, по мере сил и возможностей. Но кружились на месте все, от мала до велика. Некоторые с быстротой вихря, иные куда медленней. Даже старец, одержимый трясучкой, и тот так пустился в радение – только борода замелькала.
Воздух сгустился, сделалось тяжко дышать. Клавдий Симеонович уже без всяких препон пробился к стене, приткнулся в самом углу. Он совершенно не представлял, что ему теперь делать. Кружиться, как все? Нет уж, увольте. Для них это дело привычное, а ему, кроме одышки и сердцебиения, не принесет ничего. Впрочем, последнее время (точнее сказать – последние дни) ни колотье в боку, ни упомянутая одышка титулярного советника не донимали. Ну да все равно вертеться волчком нету желания. И потом, лиха беда начало… А ну как дальше пойдут друг дружку кнутами охаживать?
Клавдий Симеонович согнулся, втянул голову в плечи и даже присел – словно и нет его тут. Приготовился к долгому наблюдению, но вышло иначе.
Радельщики вдруг остановились, как по команде, – хотя и не было к тому ни малейших распоряжений. Во всяком случае, Сопов ничего не заметил. Вообще, хлысты в соборной избе смахивали на стайку рыбьей мелкоты, засевшую на мелководье. Мальчишкой Клавдий Симеонович видал такое множество раз. Вроде и нет у них вожака, а плывут мальки как один: останавливаются, в сторону подаются или же вспять поворачивают.
Так и здесь.
– Ну что, касатик? – услышал Сопов знакомый голос над ухом. – Накатило на тебя или же нет покудова?
– Н-не знаю, – ответил Клавдий Симеонович, и это было истинной правдой.
– Жди, еще не такое будет. Это мы пока в одиночку. А как пойдем радеть в схваточку либо стенкою, а то и всем кораблем – тут уж не усидишь. Соскочишь с жердочки, вместе со всеми запрыгаешь скворушкой.
– Боюсь, не сдюжу.
– Пустое, – ответил Кузьма. – Нешто душе-то избавленной! Не помрешь – отдышишься. Ты ж старого лесу кочерга. Такая скрипит, трещит, но не ломится.
Последнее Клавдий Симеонович не очень-то понял, а в остальном Кузьма как в воду глядел.
В избе становилось все жарче, сильнее пахло воском и пряными травами. Лица покрывались потом, глаза блуждали по сторонам. Хлысты снова пришли в движение и ни минуты не оставались в покое: стояли, раскачивались, будто к чему-то прислушивались.
Чего они ожидали, Клавдий Симеонович уж понял: команды, для постороннего вовсе не различимой. И, само собою, дождались.
– Ах! Лечу! – крикнул кто-то в сенях, и тут же кинулись все вдруг по парам. Каждый мужик – с бабою. Схватились под руки – и завертелись на месте. Кому пары не досталось, крутился один. Но таких было не много.
«Это и есть в схватку, – подумал Сопов. – Что там далее по программе? Стенкой? Или же крест-накрест?»
Старец на нетвердых ногах, радевший купно с крутобокой низкорослой молодкой, вдруг остановился, отшатнулся к стене, хватая ртом тяжелый и вязкий воздух.
«Ну все, старичина, – не без злорадства подумал титулярный советник, – отвертелся ты на грешной земле. А потому – конец на сегодня всем экзерцициям. При покойнике-то не попляшешь».
Однако он ошибался.
Дед помирать не думал. Постоял немного с распахнутым ртом, а потом вдруг начал выкрикивать громогласно – и все на непонятном, диковинном языке, которого Клавдий Симеонович сроду не слышал.
Тут что началось!
– Накатил, накатил на корабль! Дух-бог снизошел! Радость-то, радость какая!
Все принялись еще пуще вертеться и прыгать. Хлыстами овладевало нарастающее исступление, и было оно крайне прилипчивым – к своему изумлению, Клавдий Симеонович почувствовал, что его так и тянет пристать к общему оживлению.
Крики, хриплое дыхание, треск восковых свечей.
Запах пота, запах многих разгоряченных тел.
Ослепляюще яркий свет.
Люди корчились, извивались, словно на них поголовно навалилась падучая. Было интересно – и страшно.
А потом будто заслонка упала.
Всеобщая ажитация к тому моменту достигла предела. Хлысты повалились на пол – там, где стояли. Мужики и бабы срывали друг с друга одежду, а после вытворяли такое, что Клавдий Симеонович сперва и глазам не поверил. Каждый был с каждым – без разбору возраста и родства.
«Это как же?.. – подумал Клавдий Симеонович. – Это что, свальня? Или мне только мерещится?»
Но ему не мерещилось. Сопов оглянулся – совсем рядом рыжебородый мужик любился со своей конопатой сестрой, на которой из одежды теперь оставался один только белый платок…
Титулярный советник понял, что сейчас с ним произойдет нечто ужасное. Словно в подтверждение, свечи потухли как бы сами собой, и в соборной стало совершенно темно…

* * *

– Ну что, обопнулся?
В голосе невидимого вопрошальщика не было на капли сочувствия.
Клавдий Симеонович ничего не ответил. Лежал как лежал и даже глаз не открыл. Только поморщился, словно от боли. Хотя боли взяться вроде как неоткуда.
Или же есть?!
Он вскинулся, с испугом закрутил головой. Хотел рывком подняться – не вышло. Кто-то удержал сзади за плечи.
– Не ерзай, – сказал прежний голос. – Поберегика живот.
– Живот?.. – переспросил Сопов. Он чувствовал себя неважно, мысли разбегались.
Надо сказать, что, когда в соборной загасли свечи, с Клавдием Симеоновичем приключилось некое помутнение рассудка. Со всей неотвратимостью титулярный советник понял: его ждет немедленное и чудовищное бесчестье. Он приготовился к баталии, потому что никак не мог позволить подобного над собой надругательства. Однако ничего не потребовалось, потому что вслед за тем Клавдий Симеонович неожиданно лишился чувств. Теперь же, придя в себя, он мучился ужасным вопросом: свершилось насилие или все-таки нет?
Осторожно высвободил одну руку, провел по брючному ремешку – здесь ли? Ремня на привычном месте не оказалось.
Клавдий Симеонович похолодел. Прислушался к своему организму на предмет тревожных сигналов. Однако ничего нельзя было понять, потому как у титулярного советника отчаянно болела голова и все плыло перед глазами. Попробуйте-ка в такой ситуации определить, где и что у вас не в порядке.
– Будет тебе егозить!
Сказано было основательно, с сердцем. Клавдий Симеонович хорошо знал схожие интонации: еще немного, и на пленника обрушится нечто поубедительней слов. В своем филерском прошлом Сопов и сам нередко прибегал к подобным приемам, что давало самые полезные результаты.
– Да я что… – забормотал он, стараясь говорить нетвердо (что получалось почти без усилий). – Я ж и не прошу ничего…
– А ты попроси, – сказал второй голос. – Да как следует. Может, и выйдет тебе послабление.
Вне всяких сомнений – говорила женщина.
Слова были вроде как обнадеживающие, но тон их не оставлял сомнений: сколько бы ни умолял нынче Клавдий Симеонович, ничегошеньки у него не получится. Можно и не надеяться.
Сопов осторожненько огляделся.
Комната, в которой был заключен титулярный советник, оказалась совсем небольшой. Света немного, потому и смотреть особенно не на что. Кроме него, двое – Клавдий Симеонович видел их тени на стенах. Мужчина и женщина. Скорее всего, кормщик со своей «богородицей».
И настроены оба к незваному гостю совсем не по-дружески.
– Кажись, вошел в разум, – сказал кормщик. – Отпусти его, матушка.
«Ого! Однако и хватка у этой особы».
– Я-то отпущу. Да только вдруг кинется?
Старец обошел вокруг лавки, на которой лежал Сопов, и склонился к его лицу:
– Вишь, сомневается Манефа в твоем разумении. Колеблется. Что скажешь?
– Не извольте беспокоиться, – ответил Сопов. – Буду тих, аки мышка лесная.
– Ладно, – сказала невидимая пока Манефа. – Пущу. Учти только: ежели что, никто с тобою не станет миндальничать.
– И не надо, – сказал Клавдий Симеонович. – Ни миндальничать, ни апельсинничать. Только отпустите.
Хватка стальных пальцев ослабла, и Сопов, закряхтев, выпрямился.
Все точно: в комнате их было трое.
«Что ж это со мной приключилось?» – подумал Клавдий Симеонович.
В самом деле – не мог же он, будто барышня-институтка, повалиться в обморок при виде сцены свального греха! Нет, перейти в бессознательное состояние ему помогли. Определенно.
Сопов провел ладонью по затылку. Там обнаружилась немалая шишка: похоже, предположение было совершенно правильным.
– Чего наглаживаешь? – насмешливо спросил кормщик. – Али не так что?
– Не совсем, – сказал Сопов. – Кто ж это меня? И за какую провинность?
– На это отвечу, – неожиданно согласился старик. – Приласкал-от тебя Кузьма. А за что – тебе и без меня ведомо.
– Неведомо, – сказал Клавдий Симеонович. – По-моему, вы перепутали.
– Эва! – криво усмехнулся старик. – Перепутали! Не-ет, странничек, Кузьма исполнил все в точности. И попотчевал тебя с полным на то основанием.
– Да за что?!
– А за то, – ответил кормщик, – что ты лазутчик и самый что ни есть зловреднейший соглядатай. Ну, чего вытаращился? Язык проглотил?
Язык был на месте. Но что сказать-то?
– Вишь, Манефа, – повернулся старик к «матушке», – шпиён наш со страху совсем дара речи лишился.
– Какой, к чертям, шпион, – поморщился Сопов. – Я ж говорил Кузьме…
– Что ты ему балакал, мне ведомо, – перебил его старец. – Но веры тебе нет, потому как ты сыщик и, стало быть, характера змеенравного.
При слове «сыщик» Сопов немножечко вздрогнул. О чем это старикан толкует?
– Ага! Глаз-то вон заметался, – удовлетворенно заключил старик. – Как есть, лазутчик. И взглядка у тебя вороватая.
При этих словах Клавдий Симеонович наконец осознал, что несколько раз сильно ошибся. Во-первых, попав в деревню, доверился Кузьме, совершенно ему незнакомому. Подлинной истории не рассказал, а пустился в игру играть, правил которой не знает. И самонадеянно отправился в эту соборную, где и потерпел полное и закономернейшее фиаско.
И это еще не все.
Оказывается, он утратил наработанную годами способность маскироваться и убеждать людей. Полностью или нет – неясно. Но все ж достаточно, чтоб окаянный дед ему не поверил. Да и треклятый Кузьма, видать, тоже.
В общем, фон Коттен и старший филер Серебрянников его бы теперь определенно не похвалили.
– Кому ж ты нас предал, аспид? – спросил кормщик. – Кому побегнешь докладывать? Поди злым фарисеям – церковникам?
Сопов опять промолчал.
Однако кормщик истолковал это молчание по-своему.
– Или успел уже? – спросил он. – И скоро псы их пожалуют? – Он снова поглядел на «матушку». – Ты как считаешь, Манефа?
– Истинно так, – ответила та. – Лучше бы нам не дожить до того дня! Как вспадет на ум, что по бревнышкам раскатают нашу соборную, разломают уютные избенки, так сердце и захолонет… А быть беде, быть!..
«Ведь они впрямь так считают, – подумал Клавдий Симеонович. – Бред! Как же мне их убедить?»
– Стало быть, вороги на пороге… – задумчиво проговорил старец. – Нешто. Сдюжим. А вот тебя, ирода, за христопродавство твое умертвим злой смертью.
«Что же мне делать? – смятенно подумал Сопов. – В рукопашную с ними схватиться? Так оно еще неизвестно, чем дело закончится. Вон, у старицы этой руки, как клещи. Да и кормщик смотрится крепким. А даже если и вырвусь – то куда далее? Изба заперта, в сенях караул хлыстовский. К тому же Кузьма наверняка под дверью засел. Если что – угостит опять по затылку. Да уж так, что и дух вон».
Получалось, выход один – правду рассказывать. Иначе никак «живот» свой не уберечь.
– Грешен я перед вами, – сказал Клавдий Симеонович со всей убедительностью, на которую был способен. – Как есть грешен. Да только не та эта вина, чтоб жизни лишать. Обманул вас, верно. Но не имел злого умысла! Хотел я как лучше. Думаю: люди лесные, опасливые. Если за своего сочтут – вернее помогут. Попутал бес. Воля ваша, казните. Но только не смертью! К тому же, – добавил титулярный советник, – Кузьма ваш сподобил меня в искушение впасть. Все «касатик» да «касатик». Ну, думаю, зачем человека разубеждать?
– Получается, это Кузьма во всем виноват? – спросила Манефа тоном, не предвещавшим ничего хорошего.
Клавдий Симеонович понял, что хватил лишку. Но не годится хвост поджимать по каждому окрику. Поэтому он ничего не сказал, только кашлянул. Да ноги спустил на пол – совсем уже затекли.
– Ты на матушку Манефу глазом-то не сверкай, – строго сказал ему старец. – Она у нас кормщица, пророчица, восприемница. Мать всего корабля. На ней все и держится.
«Как же, – подумал про себя Сопов, – так я тебе, старый хрыч, и поверил. Держится тут все на тебе, это ж за версту видно. А Манефа у тебя на манер ассистента».
Но вслух сказал:
– Ладно, Кузьма ни при чем. Я сам во всем виноват. Одного прошу: позвольте, так сказать, поведать историйку. А уж потом решайте.
Кормщик погладил кудлатую бороду.
– Ладно, – произнес он, и совиный глаз его полыхнул желтым огнем. – Сказывай. А ты ступай пока, матушка, – неожиданно добавил он и махнул Манефе рукой.
– Чего так? Лучше останусь. Авось пригожусь…
– Иди. Мало ли что он тут наплетет. Я-то привычный, а тебе может быть невместно.
Манефа спорить не стала. Сказала:
– Твоя воля. – И глянула на Сопова: – Смотри. Меня-то не обморочишь.
С тем и вышла.
– Сказывай, – повторил кормщик, едва за Манефой закрылась дверь. – Не тяни кота за причинное место.
Клавдий Симеонович с изумлением глянул на старца. Никакой благостности в нем больше не наблюдалось. Ее и при первом-то знакомстве было не много, а теперь на Клавдия Симеоновича глядел совершенный разбойник – косматый, всклоченный, и даже пахло от него будто от зверя. Он больше не походил на злодея – он таковым являлся. В жестах старца сквозила повадка каторжника, а в глазах читалось убийство.
Клавдий Симеонович понял, что следует быть крайне убедительным в своем рассказе.
Слушать, надо сказать, старец умел. Ни разу не перебил и вообще не мешал – упер ладони в колени, наклонил голову набок, да так и просидел до самого конца соповской повести. Только когда Клавдий Симеонович упомянул про болотную нечисть, кормщик вскинул на него совиный свой глаз и посмотрел испытующе – дескать, не врешь ли? Клавдий Симеонович даже маленькую паузу выдержал – думал, сейчас станет подробно расспрашивать. Да только не дождался. Пришлось продолжать.
– Стало быть, и сам выбрался, и чужую кладь вынес? – спросил кормщик, когда Сопов наконец замолчал.
– Так точно, – отчего-то по-военному ответил Клавдий Симеонович.
– Ловок, – заключил старец. – А для какой такой надобности?
Сопов замялся. Тут было два варианта. Развивая новую линию поведения, можно сказать правду: так и так, кота тащил на себе, чтоб некоему ротмистру потрафить – в расчете на встречную благосклонность. Докторовы записки? Да с тем же умыслом.
Однако это признание могло повлечь совершенно ненужные расспросы, которые так или иначе вывели бы на сгоревший «Метрополь» – и прочие события весьма щекотливого свойства. Их подоплеку Клавдий Симеонович и сам для себя не определил в полной мере. А уж приплести сюда чужого – благодарю покорно.
Оставалось второе: лгать. Однако лучшая ложь – та, что с примесью правды.
– В саквояже секретные записи, очень важные, – сказал наконец Сопов. – Шифрованные. Меня попросили с оказией передать. Потерять их, как честный человек, права не имею.
– Вона как, – молвил старец. – Записи… А котяра? Тож предмет потаенного свойства?
– Это мой друг. Можно сказать – мой боевой товарищ, – вдохновенно сказал Сопов. – Как есть буду подлец, коли брошу его одного.
Это было рискованно. Старик-то ведь определенно насчет «живота» не шутил. А вдруг сейчас закричит: «Кот у тебя товарищ? Дурня из меня делаешь?» – да и велит выпотрошить злополучного пленника?
Но кормщик ничего такого не сказал. Посидел, подумал.
И объявил:
– Нету у меня мнения. Посидишь в яме покуда.
В яме!
Хотел было Сопов протестовать, да вовремя удержался. Лучше, знаете, в холодной ночь пролежать, а поутру на волюшку выйти, чем переночевать со всеми удобствами, да оказаться после без головы.
Кормщик пригладил бороду, ожег напоследок взглядом и вышел. Вместо него в комнату заступил Кузьма. Веселый и радостный, словно и не было промеж них ничего:
– Ну, пойдем, касатик. Провожу, что ли.
– Ты чего так ликуешь?.. – спросил Сопов, поднимаясь с лавки. Спросил рассеянно, потому что думал в тот момент о другом: прикидывал, как бы ловчее избавиться от провожатого да в тайгу нырнуть.
– А что ж мне кручиниться? – ответил Кузьма. – Все хорошо. Раденьице славное получилось. Бог-дух уж так накатил! Давно не случалось.
«Известно, кто тут на кого накатил, – ядовито подумал Клавдий Симеонович. – Всех бы вас плетьми, да в Сибирь! Впрочем, нет, какая Сибирь… Лучше обратно в Москву возвернуть – то-то бы краснюки порадовались!»
В соборной оказалось светло. Правда, «паникадило» уже потушили, однако на стенах еще теплились свечи. Воздух был тягостный, сбитый. А того хуже – запах. Словно в овине. Три бабы в белых платках отскребали пол осколками стекол.
– Что ж это вы про умерщвление плоти толкуете? – не удержался Клавдий Симеонович, когда вышли с крыльца. – А у самих на молениях благости не много выходит. Одна похоть.
– Ничего ты не понял, – безмятежно сказал Кузьма. Он поигрывал деревянной палицей – совсем свежей, только что выструганной. (По всему, ею и угостил недавно Клавдия Симеоновича по затылку.) – Это у нас не плотская совокупность, а духовное наслаждение. Потому что от духа свята.
– Ах, от духа! Вот оно что…
Говорил Клавдий Симеонович машинально, для маскировки, а сам изучал диспозицию. Получалось невесело. Палка в руках у Кузьмы переменила недавнее намерение Сопова задать стрекача. Нет уж! Этакой клюкой до смерти уходить можно. Лучше пока обождать.
– А насчет духа ты почему знаешь? – спросил он для поддержания разговора.
– Да уж знаю. В плоти весь грех. И проистек сей грех от Адама. Он плоти-то первый угождатель и есть. Потому как стяжал грех супружества. Вот если б потом щенят своих порешил, то, глядишь, и очистился. А так мы его грешки ныне замаливаем.
– Каких таких щенят? – насторожился Клавдий Симеонович.
– Вестимо, каких, – терпеливо ответил Кузьма. – Коих от Евы прижил.
– Интересно. А у вас тут что, детей разве нету?
– Есть, как не быть. Только все разные, – ответил Кузьма. – Что от жен, с какими в поповских церквах венчались, – так те щенята. Грешки, утеха сатанинская. Сказал наш учитель: не женитесь, а кто женат, живи с женой, как с сестрой; не женимые не женитесь, женимые разженитесь.
– И что ж дальше?
– А то. Венчанным промеж собой жить следует строго, как брат с сестрой.
– Как брат с сестрой? – Клавдий Симеонович даже остановился. – Видал я, как вы по-родственному друг на дружку укладывались.
– То не провинность, потому как брат и сестра Христовы на сожительство сходятся по духовному указанию. А указание то кормщик дает. Стало быть, не провинность! – Кузьма поднял вверх палец и потряс им над головой. – Между мужем и духовной женой нету греха. Здесь уж не плоть, а духовная любовь появляется. Будто у голубки с голубем.
– Вон куда свернул! А ну как дети пойдут?
– И пускай. Ежели от духовной любви родятся, то хорошо. «Не от крове, ни от похоти плотские, ни от похоти мужеския, но от Бога!» – продекламировал он. – Такие детки желанны. Мы их христосиками прозываем.
«Тьфу! – плюнул мысленно Клавдий Симеонович. – Да тут целая философия. Ну их к бесу. Не стану с ним спорить».
А спорить уж было и некогда – потому что пришли.
Изба, к которой Кузьма привел Клавдия Симеоновича, была на самом краю деревни. Тюрьма у них тут специально возведена, что ли?
Оказалось, не тюрьма, а обыкновенный дом, только еще недостроенный. Это и подтвердил провожатый:
– Стропила взметнули, а перекрыть не успели. Не беда, авось не промокнешь. Ты, это, тут смирно сиди. С огнем не шали: окна доской заколочены, а дверь я с улицы подопру. Так что, ежели припрятал где свои табашные причиндалы, – лучше сразу скажи.
Надо сказать, Кузьма теперь заметно переменился в общении: «касатиком» больше не называл, губы гузкой не складывал. И вообще всем видом давал понять, что мнения он о путнике, ставшем пленником, самого незначительного.
Ну да и шут с ним. Есть дела поважнее, чем отношения с этим сектантом.
Клавдий Симеонович внимательно осмотрелся в избе. Способ выбраться отсюда, возможно, имелся, да только с первого взгляда его обнаружить не удалось.
– Чего озираешься? – спросил Кузьма. – Боязно? Ну, не робей. Стены ладные, никто тебя не достанет. А и достанет, невелика беда… – прибавил он и усмехнулся. – Я так понимаю, ввечеру кормщик над тобой суд учинит. А после, само собой, покарает. Так что, странничек, одно тебе остается – молиться. И я за тебя тож помолюсь. Глядишь, и простит Господь иудины твои намерения.
– Помолись, помолись. Да прежде не забудь покормить. Небось голодом-то морить меня не было приказаний?
Клавдий Симеонович старался говорить спокойно. Он изо всех сил не подавал виду, но на самом деле внутри у него все разом захолодело. Судить его собираются! Виданное ли дело – в этом медвежьем углу!
Без защиты, без адвоката. Да какая защита – у них наверняка уж и приговорчик состряпан. Вон как уверенно смотрится этот заплевыш. Точно, он в курсе намерений, так сказать, свого патрона.
Н-да, вот уж действительно морген-фри!
– Ладно, пришлю тебе перехватку, – сказал Кузьма. – Только разносолов не жди. Мы тут себя блюдем, нечистого не вкушаем. Все, пойду. Светает уже. А делов-то невпроворот. Вон, колодезь надо поправить. Да еще печь дымит. О-хо-хо!
Он повернулся, направился к выходу. На пороге помешкал, обернулся:
– А я тебя, тать, сразу наскрозь разглядел. Хоть и хитрый ты, а как есть дурак!
– Это почему же? – мрачно осведомился Сопов.
– Да потому! Помнишь, сам говорил, будто тебя к нам попутчик сподобил, с которым ты вместе по чугунке катался?
– Ну помню. И что с того?
– А то, касатик, что никто из нас на этой бесовской повозке ни в жизнь не поедет. Это все вражье наваждение и грех. Уяснил?
Клавдий Симеонович промолчал.
Кузьма вышел. Хлопнула дверь в сенях. Титулярный советник услышал, как хлыстовец подпирает ее чем-то с той стороны. Потом раздались удалявшиеся шаги, и настала вслед тишина.

* * *

Старший филер Серебрянников любил повторять, что жизнь – надзор, а все люди – филеры. Главное – оказаться в нужное время у нужного окошка. И суметь сквозь него самое важное разглядеть.
Хорошо, коли так. А что делать, когда окошка (иначе понимай – ответа) вовсе не наблюдается?
Сейчас этот вопрос всецело занимал Сопова. Правда, тот же Серебрянников – а в свое время и фон Коттен – учили выпутываться из ситуаций весьма щекотливых. Да и сам Клавдий Симеонович со временем успешнейшим образом молодых агентов натаскивал.
И то сказать – чему поучить, имелось.
Много разных разностей умел Клавдий Симеонович. Знал, скажем, как на страшном морозе просидеть много часов – и не только без рук, без ног не остаться, а службу исполнить, наблюдаемого провести в адрес, установить местожительство и подробнейше потом доложить. Умел Сопов по многу часов проводить без малейшего движения – однажды почти сутки пришлось в пустом баке под ванной прятаться, поджидая, когда на квартиру к некой агентессе гости пожалуют. И дождался, вызнал. Агентесса та двойную игру вела. Отдавала секретных агентов охранного отделения своим революционным товарищам. Не торопясь, одного-двух в месяц. А за год набежало изрядно! И еще больше бы получилось, если б не хватка Клавдия Симеоновича и его способность к любой обстановке приноровиться. Многих он тогда спас, ох, многих! Серебрянников после очень хвалил. Даже премию схлопотал от директора департамента – семьдесят пять рубликов. Так-то.
Приходилось и в поезд вскакивать на ходу, без денег и без багажа. Дважды таким манером за границу нечаянно укатил – но вывернулся, назад приехал и задание исполнил в точности. А еще Клавдий Симеонович мог ванькой прикинуться – не отличишь. Иной раз – лоточником или, скажем, старьевщиком. Глянуть со стороны – ну, чистый татарин!
Был у него один любимый прием. Очень действенный, хотя и опасный. Случилось как-то вызвать подозрение у своих подопечных. Что поделать, и на старуху бывает проруха. Тогда роли поменялись: наблюдаемый стал наблюдателем. А сам Клавдий Симеонович из охотника превратился в дичь. Надо было от задания отказываться, замену просить. А этого Сопов не любил: раз попросишь, другой – а после уж и тебя самого на выход попросят.
И он изобрел метод. Прикинулся дурачком, сошелся со своим наблюдаемым по-товарищески и повел его кутить – под каким-то простейшим предлогом. В ресторацию, кажется, либо в трактир, это уж неважно.
Наблюдаемый отбрыкиваться не стал. На чужой счет редко кто выпить откажется, а тут ведь еще и случай особый. Подозрительный человек, возможно полицейский агент, в приятели набивается. Через такое знакомство можно много полезного выведать для революции.
За водкой-закуской «выдал» себя Клавдий Симеонович с потрохами. Себя, и начальство свое, да и самое задание. Сообщил, выпив, секретнейшие сведения.
Ах, с какой радостью слушал его подопечный! А после поспешил к товарищам – новостью поделиться. Вот, дескать, я каков – агента-филера за пьяный язык ухватил! Ликовали они, да! Решили, должно быть: поводим теперь полицианта, как козла за морковкой.
На самом деле все было точно наоборот. И взяли голубчиков вскоре уже коллективно, что было очень важно для полицейской работы. Конечно, узнав правду, те очень осердились. И как один грозились Клавдию Симеоновичу суровым мщением. Получалось у них однообразно, так что Сопов даже заскучал. Хотя, конечно, все могло быть. Пуля из браунинга где-нибудь на окраине или нож в подворотне.
Ничего не попишешь – служба-с.
А вот теперь он сидел в простой деревенской избе, и все его мастерство было бессильно. Голой-то рукой бревно не своротишь. Окна все заколочены, и дверь подперта надежно. Хорошо хоть светло – сквозь неплотный настил потолка ясно виден рассвет. Если впрямь пойдет дождь – не спрячешься. Впрочем, дождь теперь не самая страшная вещь.
А ведь не случайно завел Кузьма речь о спичках и табаке, рассудил Клавдий Симеонович. Нет, не случайно. И чем больше он об этом думал, тем вернее укреплялся в своей догадке. На что, спрашивается, сим лешакам суд? И для чего на этом судилище сам господин Сопов? Для какой такой надобности? Непонятно. Чтоб в прениях сторон поучаствовал да последнее слово молвил? Не смешите, право слово.
И что из этого следует?
А вот что: все они решат у себя сами, келейно. И приговор вынесут. Но рук марать чужой кровью не станут, ни-ни. Зачем? Можно поступить проще простого: запалить избу с четырех сторон, да и дело с концом. Опять же при надобности удобно на несчастный случай кивнуть. Дескать, пустили ночевать человека, а он взял да и сгорел вместе с домом. Еще и мораль выведут: из-за табака вся беда.
Клавдий Симеонович вскочил и в волнении стал ходить от стены к стене. Положение становилось отчаянным, хуже и не придумаешь. Между тем делалось все светлее, день разгорался, но на душе у титулярного советника, прямо сказать, лучше не становилось.
И так и сяк прикидывал – как из проклятой избы выскочить? Даже пробовал до потолка дотянуться – не вышло. Высоко был устроен здесь потолок, а из всей мебели имелась одна только короткая лавка.
Клавдий Симеонович все ж перевернул ее на попа, к стенке приладил, попытался вскарабкаться. Влезть-то влез, но все равно не достал до потолочных досок. Спустился обратно, сел в углу и замер. Даже вроде как стал засыпать. Что, впрочем, понятно – ночь ведь получилась бессонной.
Пробудился он от непонятного стука. Вскинулся, замер, прислушиваясь. Кто это? Неужели Кузьма воротился?
Тут застучало сильнее (видать, на совесть Кузьма затворил избу), потом дверь распахнулась, и вошла Капитолина. Встала у порога, головой завертела – по всему, темно ей показалось со света.
– Эй! Ты где?
Клавдий Симеонович поднялся. Пошел навстречу.
Капитолина, увидав, даже на шаг отступила:
– Как с лица-то упал… и зарос весь…
«Упадешь тут, – хмуро подумал Сопов. – Среди таких хлебосолов».
А вслух грубовато сказал:
– Ну и что? Тебе ж не целоваться со мной. Кузьма с чем прислал?
– Он…
– Зовет? – перебил ее Сопов.
Капитолина покачала головой:
– Нет. Велел покормить, чем Бог послал.
Протянула корзину, покрытую рушником.
– Вот блины с земляникой. И молоко в крынке. Гляди не пролей.
«К черту блины! – подумал Клавдий Симеонович. – Бежать, сей же час. Немедленно!»
Словно прочитав его мысли, Капитолина посторонилась, оглянулась назад.
Сопов шагнул к двери, высунулся.
У самого крыльца стояли двое бородатых мужиков самой хмурой наружности. И у каждого в руках – деревянная палица. Свежеструганная, точь-в-точь как у самого Кузьмы.
В общем, побег отменялся.
– Спасибо, – сухо сказал титулярный советник, беря у Капитолины корзину. – Но лучше б ты одна приходила.
Та вдруг придвинулась, шепнула горячо:
– Я так и хотела, но мой – ни в какую. У-у, ржавые души. Мы ведь с ним венчанные, жили раньше как люди.
А потом этот кормщик объявился. И сбил моего с панталыку, насовсем сбил. Сюда вот переселились. А тут что за житье? Он ведь даже не спит со мною. И дочь «сатанинским грешком» прозывает… Это кровинушку-то свою…
Сопову показалось, что она сейчас разревется.
– Тихо, – шепнул он. – Ты слышь, Капитолина. Ты помоги мне. Уйти мне отсюда надо. А потом я вернусь, и это гнездо паучье на дым пущу. А за твоего мужа перед начальством слово скажу. Я ведь не простой человек, Капитолина, нет. У меня знаешь какие знакомства? О-го-го! Мне б только уйти. Поможешь?
Та не ответила, только плечами пожала. Но Клавдий Симеонович чувствовал: горячо. Не устоит бабье сердце, дрогнет. Надо только не торопиться.
И, чтобы особенно не нажимать, решил временно сменить тему:
– Скажи-ка, а вот не случалось тебе в лесу бабку старую видеть? Всю из себя отвратную, с глумливой физиономией. На ведьму похожую. Я вот давеча встретил. Думал – сплю, а потом вышло, что наяву. Хотя теперь и сам не уверен.
Капитолина вдруг отшатнулась, посмотрела испуганно и в то же время с любопытством:
– Верно говоришь? Не дуркуешь?
– Верно, верно.
– Так это ты болотницу видел, – уверенно сказала Капитолина.
– Кто такая?
– Она в чарусе живет…
– Это что еще за диковина?
– Место такое заклятое, нехорошее, – сказала Капитолина вроде бы нерешительно. Но потом продолжала, все уверенней: – В самом глухом лесу, где бурелом да сухой валежник. И вот посреди чащобы вдруг малая полянка откроется. Веселая, зеленая, вся в цветах. Вокруг сосны стеной да ели мохнатые, а она вся в цветах. Незабудки, лютики, купавки. Так и хочется на ней отдохнуть, сил набраться. Но не приведи Господь ступить на эту полянку! Потому как под нею – бездна бездонная. И вся эта чаруса – просто лесное озерко, поверх заросшее тонким ковром из травы. Заяц не прошмыгнет, мышь лесная не проскочит. Только одни кулики могут на той траве удержаться. Вот в таких чарусах и живет эта болотница.
– Вроде русалки, что ли? – спросил Клавдий Симеонович, явно заинтригованный.
– Не знаю… – Капитолина пожала плечами. – А только сидит та болотница по ночам у своей чарусы да поджидает одинокого путника. Как завидит, так и пойдет соблазнять.
– И что ж она вытворяет?
– Да всякое. Коли молодой – девой предстанет, станет обольщать нагим телом. А ежели в возрасте, так обернется старцем почтенным, заведет разговор неспешный. И незаметно, тихохонько, залучит на зеленый ковер чарусы. Ступит на него путник – тут ему и конец. Но иногда болотница в настоящем своем обличье предстанет. А облик у нее такой жуткий, что люди замертво падают.
– Для чего ж она открывается? – хрипло спросил титулярный советник.
– Когда видит, что странник совсем неподатлив. Тут ведь как: чтоб погубить человека, надо его прельстить иль запугать. Третьего не дано.
– Вот оно что… А откуда ты знаешь? Сама, что ли, видела?
Но ответить Капитолина ничего не успела.
Мужикам, должно быть, снаружи стоять прискучило. Или подозрительно стало – словом, они продвинулись в избу, и один сказал Капитолине:
– Не велено с ним баять. Ставь лукошко, и геть до хаты.
Очень в этот момент захотелось Клавдию Симеоновичу кинуться на лесного жителя и двинуть в ухо. Как стерпел – неведомо. Господь охранил, а то б тут Сопову и конец. Безоружному против двоих с дубинами сладить непросто. Особенно когда те настороже и близко никак не подходят.
В общем, совершил Клавдий Симеонович над собою усилие, зубы стиснул и взгляд в пол устремил. Сдержался. От напряжения даже в ушах зазвенело – словно закричал кто-то далеко тонюсеньким голосом.
А потом понял: и в самом деле кричат.
В избу влетела конопатая Капитолинова дочка – зареванная, под носом черный след от соплей – и заголосила так высоко, что и не разобрать.
Однако Капитолина поняла: всплеснула руками и кинулась к двери. Конопатенькая покатилась следом.
– Что это?! – выкрикнул Сопов, охваченный моментальным предчувствием. – О чем она говорит?
– Да, кажись, Кузьма ейный в колодце утоп, – сказал один из мужиков и быстро перекрестился.
– Дела… – произнес второй. – Ты давай, сиди тут. Некогда нам – вишь какая история.
– Пустите меня, – как можно спокойнее сказал Клавдий Симеонович. – Я доктор. Идемте к нему скорее.
– Дохтор?.. – протянул первый мужик. – Нам про то ничего не ведомо.
– Да вы мозгой-то пошевелите, олухи, – рявкнул титулярный советник. – Ежели кормщик узнает, что Кузьму можно было спасти, а вы тому помешали, то сидеть нам в этой избе вместе. Я вам наверняка обещаю.
Угроза возымела действие. Мужики угрюмо переглянулись, потом первый сказал:
– Ладно тогда, побежали. Только дурить не вздумай, – и погрозил палицей.
…Дверь в знакомой избе была нараспашку.
Кузьма лежал в горнице на полу, навзничь – мокрая борода в потолок смотрит. Одежда расстегнута, а вокруг натекла темная лужа. Рядом распласталась Капитолина. Конопатая девчушка забилась в угол и сосала кулак, посверкивая глазами, будто дикий звереныш. Старуха причитала на печке.
Больше тут никого не было.
Клавдий Симеонович вбежал в избу первым. Мужики – следом.
– Отойдите! – крикнул он им, совершенно не представляя, что делать дальше.
Опустился рядом с Кузьмой, хотел подсунуть половик под затылок, но передумал. Он не умел воскрешать утопленников. И даже не был уверен, что такое возможно. Однако если дать повод усомниться в своих медицинских способностях – пиши пропало. Тут уж наверняка не помилуют.
И вдруг он вспомнил недавнее прошлое: заведение у мадам Дорис, запертая комната на втором этаже. Некая компания малознакомых меж собою людей. Неприятный старик в генеральской шинели лежит на полу. У него сердечный приступ. А рядом – молодой врач с рыжим саквояжем.
Что он тогда делал-то, этот Дохтуров?
Ага, вспомнил! А, была не была!
Клавдий Симеонович примерился, размахнулся и, мысленно благословясь, с силой хватил Кузьму кулаком точно посередине груди.
Капитолина ойкнула и враз перестала выть.
Сопов замахнулся – и снова двинул утопленнику. И еще раз. И еще.
С каждым ударом изо рта утопленника выплескивалась неприглядная мутная жижа.
Потом, преодолев брезгливость, Клавдий Симеонович припал к Кузьме, словно намеревался расцеловать в посинелые губы, и что было мочи дунул тому в рот. Набрал воздуха, опять дунул.
Третий раз не успел.
– Ты шо делаешь?! – крикнул первый из стражей (видать, успел прийти в себя от невиданного зрелища). – Над покойником насмешничать вздумал? Ужо я тебя!
Он взмахнул палицей – и ни за что б не увернуться Клавдию Симеоновичу, если бы…
Если бы не Кузьма.
Закашлялся он вдруг, заперхал, засипел натужно. Потом сел и повел по сторонам невидящим взглядом.
Тут мужики палки-то свои выронили – разом, будто бы сговорились. На колени упали, пошли креститься да лбами об пол стучать:
– Дух-бог! Матушка-богородица!..
– Ну будет вам, – сказал чей-то властный и очень знакомый голос. – Подойди-ка сюда, странничек.
Клавдий Симеонович выпрямился, будто ужаленный: в углу, почти невидимый в полумраке, сидел кормщик. Совиным оком посверкивал.
«Как же я его сразу-то не приметил?» – попенял себе Сопов.
Впрочем, теперь это мало что меняло.
Кузьма меж тем с трудом перевернулся, встал на четвереньки – да так и остался. Он все кашлял, кашлял и кашлял. Никак остановиться не мог. Потом его вырвало. Однако помирать он, кажется, передумал.
– Подойди! – повторил старец.
Сопов поднялся, приблизился. Встал рядом. А старец все сверлил его желтым глазом. Клавдию Симеоновичу даже почудилось, будто у него под этим взглядом лоб становится горячее.
«Сейчас дырку прожжет…»
– Важно, – сказал наконец кормщик, и Сопову почудилось в его голосе уважение. Во всяком случае, интерес. – А ты, значит, непрост. Ну, пошли тогда.
Кормщик направился к выходу, сделав мужикам знак на ходу. Те мигом подскочили к Клавдию Симеоновичу.
На пороге титулярный советник оглянулся. Капитолина глядела ему вслед. Кузьма тряс головой, упираясь руками в пол. Он все еще не пришел в себя.

* * *

На улице было многолюдно (по здешним, разумеется, меркам). Поскольку чужое несчастье всегда притягательно, селяне таращились на избу Кузьмы. Его, само собой, разглядеть не могли, поэтому разглядывали затворенную дверь да ворота; впрочем, судя по возбужденно горевшим глазам, и этого было достаточно.
«И тут как везде, – мельком подумал Сопов. – Любопытство перемогает жалость. Благости или сочувствия на лицах что-то не видно. Даром что все насквозь духовные братья и сестры».
Старец ходко шагал впереди, так что пришлось поспешать. Сопов подумал, что тот направляется в свой дом – разумеется, самый богатый, выстроенный как раз посередине деревни. Но ошибся: шли они в соборную избу, и оттого на сердце вновь стало нехорошо.
Скрипнув, отворилась дверь. Пахнуло прохладой и растопленным воском. Внутри было темновато: свечей по дневному времени не зажигали, а узкие оконца, прорезанные в бревнах под самым потолком, пропускали совсем мало света.
Старик вошел в давешнюю комнатку, поманил Сопова за собой. Стражам велел ждать снаружи. Те вышли безропотно и, похоже, за безопасность пастыря нимало не волновались. Неудивительно, подумал Клавдий Симеонович – старый хрыч и есть самый опасный человек в округе.
– Садись, – велел кормщик и первый опустился на лавку.
Скрипнула дверь. Вошла, беззвучно ступая, «матушка-богородица». Поклонилась, поцеловала кормщику руку. Затеплила пару свечей на стене, села в уголке, не сказав ни слова.
Вся эта молчаливая сосредоточенность ужасно не нравилась Клавдию Симеоновичу. С каждой минутой он нервничал все сильнее.
– Ну, сказывай, – приказал кормщик.
– Что?
– Сказывай, где лекарскому делу так обучился.
Сопов хотел было сказать, что он вовсе не врач, и даже рот приоткрыл, да вдруг одумался. Ведь что получается? Спас он этого дурака Кузьму? Спас. Докторскими приемами? Да. Тогда зачем отрицать очевидное? Нет, не поймут его с этими оправданиями. И будут совершенно правы.
Поэтому Клавдий Симеонович решил использовать любимый метод, выручавший не раз. А именно: сочетать ложь с разумной толикой правды.
– Я хоть и лекарь, – сказал он, – но врачебному искусству специально нигде не учился. Есть у меня один знакомый, давно приятельствуем… (Тут титулярный советник немного закашлялся, подумав, что малость переборщил.) – От него науку и перенял.
Старец побуравил его совиным оком:
– Ишь какой хваткий! И купец, и лекарь. А может, в иных местах проходил ты сию науку?
– Нет, – твердо ответил Клавдий Симеонович. – Чистую правду сказал. Вот как на духу… – И поднял руку, собираясь перекреститься.
– Язык-то укороти, – хмуро оборвал кормщик. – Не поминай всуе дух-бога.
Сопов отдернул руку ото лба:
– Виноват…
Старик немного помолчал:
– А много ли тебе случалось вот так людей с того света вытаскивать?
Тут уж Клавдий Симеонович не стал петлять. Ответил, как есть:
– В первый раз применяю. Так что самому удивительно.
Кормщик неожиданно оживился.
– Хорошо, – сказал он. – Ты, странничек, даже не представляешь, насколько это удачно.
– Для Кузьмы-то? – Клавдий Симеонович позволил себе слегка усмехнуться. – Это уж вне всяких сомнений.
– Для Кузьмы? – Старик засмеялся. – При чем здесь Кузьма? На кой ляд кому этот дурень сдался! Нет, странничек, он мне без надобности. А вот ты… ты очень даже сгодишься.
– Стало быть, тоже хвораете? – осторожно осведомился Сопов, слегка удивляясь, что кормщик не сыскал себе лекаря понадежней.
Старец вновь захихикал. Смеялся он долго, не отрывая глаз от сидевшего перед ним Сопова.
Тому стало неловко. Отчетливей стал слышен гнилой запах, задувавший изо рта старика. Клавдий Симеонович скосил глаза в угол, где сидела «матушка» – она чем-то отчетливо шелестела. Наверное, молитвенную книгу листала.
Только оказалось, что нет у нее в руках никакого молитвенника. А шелест сей и не шелест вовсе, а смех. Старица тоже веселилась вовсю, поблескивая зрачками-иголками.
Клавдий Симеонович подумал, не присоединиться ли и ему к общей радости, но тут старик замолчал. Утихла и «матушка».
– Да не я хвораю, а весь род человеческий, – сказал кормщик. – А я на то ищу снадобье.
– В смысле – лекарство? А какое?
– Ох, знатное, знатное!
– И что, нашли?
– Может, и так, – ответил старик. – Тебе, гляжу, любопытно?
– Не скрою.
– Ладно. Тогда вот что: ты сперва сказку послушай. Опосля насчет снадобья разуметь куда легче станет.
«Вот старый черт, – уныло подумал Сопов, – все ходит вокруг да около. Может, хватить его по башке чем тяжелым – да к выходу? А то как бы хуже не вышло».
Он огляделся – но подходящих предметов поблизости не наблюдалось.
Он вздохнул и сел поудобнее – вроде как приготовился слушать.
– Было это без малого годов около ста назад, – сказал кормщик. – Аккурат в первое лето царствования государя императора Николая Павловича. В одной деревне жил-поживал мужик, звали его Трофимом, а по отчеству – Саввич. Лесом жил: бил зверя, птиц ловил – из тех, что поголосистей. И вот однажды на охоте вышел он на старика-китайца, попавшего в волчий капкан. Давно тот сидел – нога уж разбухла и почернела.
Трофим китайца освободил, хотя и понимал, что без толку: все равно не жилец. Но тот попросил отнести себя в деревню. В китайскую, стало быть. Трофим сперва отказывался, но китаец пообещал хорошо заплатить.
И Трофим согласился.
Ну, деревня – не деревня, хутор скорее – там и жил этот ходя. Принес его Трофим, свалил со спины: нате, дескать, получайте вашего драгоценного. Китаезы высыпали, лопочут. А потом быстро-быстро старичка своего в фанзу утащили. Трофим же остался – оплаты поджидал.
И дождался. Часа через два выходит к нему сам этот старик-китаец, на своих ногах. Трофим глазам не поверил: как так, только что человек с жизнью прощался – и на тебе!
А ходя смотрит, улыбается щелочками глаз. И говорит: что, удивительно тебе?
Трофим соглашается: удивительно. И спрашивает – как так получилось, что ты за короткий срок исцелился?
Ну что ж, отвечает китаец, ты мне помог, от смерти спас. Поэтому откроюсь тебе. Вообще-то это секрет, никому его не сказываем, но для тебя – исключение.
Вот тебе горшок. В нем снадобье, особенное. В этом снадобье целительная сила собрана. Лечит от всех болезней, какие ты только знаешь. И от тех, что не знаешь, тоже. Храни его в леднике и ни в коем случае на свету долго не оставляй – от этого снадобье силу свою потеряет.
Трофим мужик был хотя и неграмотный, но сметливый. Говорит: за снадобье огромное наше спасибо. В нем я не сомневаюсь – чай, своими глазами видел, какой оно силы. Но вместо горшка не лучше ли будет способ открыть, по которому приготовлено сие волшебство? А то вдруг до дому не донесу. Мало ли что приключится в дороге? А рецепт – он надежней.
Китаец лишь головой покачал.
Нет, отвечает, не вернее. Ты давай уж, бери что имеешь, да и ступай себе. Поскорее, покуда я тут не передумал.
Трофим горшок подхватил – и до дому побег.
А надо сказать, он проживал бобылем, без жены и детей. Из всей живности – пес цепной на дворе да одна-единственная курица, очень старая, от возраста уже яйца не дававшая. Да ему и не требовалось – потому как пропитание свое Трофим добывал ружьишком в лесу.
А еще проживала с ним нянька, какая-то дальняя родня, баба годов девяноста с лишком. Скрюченная, седая, лежала она на печи почти круглый год, спускаясь только по естественным надобностям. Ну и когда проголодается – тоже.
Принес Трофим свой трофей в избу. Поставил на стол, а сам спать завалился – потому как умаялся. Покуда он спал, нянька его пробудилась, с печки сползла и давай по избе шастать – проголодалась. Нашла горшок, хлебнула. Сразу не разобрала, а когда распробовала – закудахтала, заплевалась и горшок со злости в окошко швырнула. Уж очень ей показалось невкусно.
Трофим проснулся, смотрит – горшка нет. Спросил у старухи, где. Та отвечает: ты, верно, хотел надо мной посмеяться, помоев в горшок налил! Грешно это, тебя Господь накажет за такие дела.
А Трофим ревет: где горшок?!
Старуха струхнула – во дворе, говорит, туда его кинула. Где-то в траве валяется.
Побежал Трофим во двор, нашел свой горшок – да только был он бессодержательный. Все снадобье из него вытекло, и следа не осталось. Сунул Трофим Саввич руку внутрь, провел – как есть пусто. Ну, делать нечего. Пригладил бороду, чтоб успокоиться, побрел назад в избу.
А на другой день закинул ружье за спину и с досады в тайгу подался.
Вернулся он только через неделю. За то время в душе у него все перекипело уже, успокоилось. Входит на порог и видит картину: сидит за столом баба. Молодуха – не молодуха, но и не то чтоб старая. Сидит и перед зеркалом волосы чешет.
Кто такая, откуда?!
А баба ему отвечает: совсем ты сдурел, Трофимка. Одичал в тайге. Неужто няньку свою не признаешь?
Трофим как стоял, так и сел. Потому что впрямь перед ним была его старуха-нянька. Только помолодевшая лет на сорок. А то и на все пятьдесят. И волосы у нее были не седые – черные, и горб на спине исчез, словно и не было его никогда.
Завертел Трофим головой по сторонам. Видит: в углу горницы ком какой-то, из тряпок. Подошел – а это вретища, коими бабы подтыкаются, когда у них крови месячные. А нянька между тем подскочила, комок выхватила и за спину спрятала – застеснялась.
Уронил свое ружье Трофим на пол и выбежал вон из избы. А там во дворе курица, хохлатка, квохчет. Пригляделся он – а та на яйцах сидит!
Тут Трофима просто как кнутом ожгло.
Кинулся обратно. Побросал кое-какие припасы в мешок, все сокровища свои, что нажил за годы, – туда же. А было их немного: ровнехонько двадцать два золотых червонца – на соболиных шкурках скопил Трофим Саввич это богатство.
Побежал в тайгу. А перед порогом замешкался, окинул взглядом избу, да на зеркале задержался глазом.
Увидел он там свое отражение.
Все как обычно, вот только борода из цвета перца с солью сделалась обратно, как в молодости, смоляной. Помолодел наш Трофим. Но не сильно – видно, тех капель, что на пальцах его остались, когда он в горшок лазил да потом по бороде ими возил, недостаточно оказалось.
Прибежал он обратно в лес – китайскую деревню искать. Охотник был добрый и путь хорошо запомнил. Обыкновенному человеку ни в жизнь бы дороги не вспомнить. Но Трофим – другое дело. Бежал и думал: кинусь старому в ноги. Расскажу о своей беде – авось да помилует, даст второй горшок волшебного снадобья. Уж я тогда распоряжусь им с умом, эдаким-то сокровищем!
Бежал он, бежал – а деревни все нет. Вот, кажется, сейчас, за этой опушкой откроется – ан не тут-то было! День бежал Трофим, из сил выбился. Свалился под вечер, уснул, наутро – снова искать.
Но так и не нашел он деревню. Будто сквозь землю она провалилась.
Ходил Трофим по тайге, ходил, все надеялся, что свезет ему. Одичал весь, зарос диким волосом. Но телом окреп: ни лихорадка болотная его не брала, ни клещ, ни зверь дикий – силы жизненной в Трофиме стало на троих. И это от нескольких капель! А что было бы, имей он целый горшок?!
Говорят, с тех пор Трофим в деревню свою так и не воротился. По тайге ходит, все ищет старика-китайца.
Кормщик замолчал, поглядел пытливо на Сопова. Потом спросил:
– Ну, как тебе моя сказочка?
– Интересная, – вежливо ответил Клавдий Симеонович. – Только откуда ж все это стало известно? Да в столь любопытных подробностях?
Кормщик поднял голову, улыбнулся. Сопов заметил вдруг, какие у него ровные и белые зубы.
– Я и есть тот Трофим, – сказал он. – Али не догадался?
Наверное, он рассчитывал на театральный эффект. Если так, то кормщика должно было постигнуть разочарование – Клавдий Симеонович нисколько не взволновался. Титулярный советник не отличался излишней живостью воображения. Да иначе и быть не могло – при его-то службе.
– Вот как… – проговорил Сопов. – И что, удалось найти чародейное снадобье?
Он, разумеется, ни на минуту не поверил ни в чудодейственное лекарство, ни в мафусаиловский возраст старца.
– Нет покуда, – кормщик покачал головой. – До сей поры никак не выходило. А с твоим появлением, глядишь, и отыщется…
– При чем же тут я?
– Да при том самом, странничек. Снадобий-то лечебных на свете много, но главное среди них – сам человек. Это давно известно, доподлинно. Есть среди человечков такие, что сами по себе заместо любого лекарства. И ты – один из таковских.
– Я? – изумился Клавдий Симеонович.
– Истинно. Ты что ж думал, я допредь тебя не пробовал Кузьму пользовать? Ведь ко мне первому и побегли, так как я тут – всему голова. Только уж поздненько было. Кузьма, остолоп этакий, насовсем умереть нацелился. Но тут заявляешься ты, по груди колотишь, в уста целуешь – и готово дело!
– Да не целовал я, – попробовал объяснить Клавдий Симеонович, – это метода такая, для невзаправдашнего дыхания…
Старик только рукой махнул:
– Будет тебе! От этаких делов никто еще с того света не взворачивался. Тайна в тебе самом. И я эту тайну достану.
Клавдий Симеонович понял, что спорить далее бесполезно.
– И каковы ваши планы? – спросил он.
– Лекарство из тебя делать, – спокойно ответил кормщик. – Снадобье. Потому как не простой ты человече, странничек. Похоже, в тебе и сидит та целебная сила, что я второй век по свету ищу.
– Какая сила?.. – пробормотал Сопов. – И что значит – из человека делать?
– Запросто, – охотно пояснил кормщик. – Перво-наперво жир с тебя вытоплю. В нем и есть главная лечебная сила. Слыхал про барсучий жир либо медвежье сало? То-то. А там уж как станет. Только сдается мне – и одного жиру будет довольно.
Клавдий Симеонович обомлел. Глянул старику в глаза – шутит, что ли?
Но нет, тот не шутил.
– Да что ж вы такое говорите… – пробормотал титулярный советник. – Какой жир? Какое сало? Да вы, верно, взбесились?!
Кормщик покивал головой – словно бы даже сочувственно. Дескать, чего ожидать от неразумного человека.
– Будет тебе, – сказал он. – Прими участь свою и молись. – Кормщик повернулся к «матушке»: – А ты с ним тут побудь. Покуда я все приготовлю.
Та кивнула.
– И вот что, помни: смирением удел свой облегчишь, – сказал старец Сопову. – На благое дело жизнь-от положишь. А я чудодейственное лекарствие именем твоим назову. Хочешь? Тебя как кличут, Клавдием? – Старец поморщился. – Ну, нехай так и будет. Ты это, крепись. Через то и дух-бога узришь.
– Не нужен он мне! – завопил Сопов. – Все ты врешь, пень! Выпусти меня отсюда! А не то…
Старик покивал головой.
– Пойду, – сказал он, вновь обращаясь к «матушке».
– Ты не шути с ней. – Кормщик в дверях оглянулся и строго посмотрел на Сопова. – Она родом из здешних. Хлебнула горюшка, без мужа деток троих поднимала. И зверя с ружья била, и на лесного хозяина с рогатиной хаживала. Тебя, как холодец, по полу разотрет.
Сказал – и за порог.
Тут Клавдий Симеонович на какое-то время будто в забытье впал. Всем существом своим чувствовал, что кормщик не шутит. Поступит, как обещал. Неужели?.. Да нет, дичь, бесовство! Быть не может!
И что теперь делать-то? Кинуться разве на эту ведьму? А вдруг и впрямь прибьет, как медведя?
Ну и черт с ним, сказал сам себе Клавдий Симеонович. Он уже понимал, что целым из этой истории навряд ли сумеет выбраться. Так что и терять нечего.
Он шевельнулся на лавке, придвигаясь поближе к старице. Ждал, что «матушка» одернет, велит на место вернуться, – но та ничего, сидела неподвижно, будто и неживая.
«Ишь выставилась, словно аршин проглотила! Только глазами посверкивает. А может, она и не старуха совсем, – мельком подумал титулярный советник. – Лица-то вблизи ни разу не видел. А под платком не очень и разглядишь».
Сопов подтянулся совсем вплотную.
Теперь следовало метнуться вперед и со всей силы приложить тюремщицу точно в висок. Против подобного удара мало кто устоит, тем более женщина. Пускай даже такая, что и на медведя с рогатиной ходит.
Клавдий Симеонович внутренне собрался, напружинился. И глянул напоследок в колючие глаза «матушки».
Вздохнул, сжал кулак. И… не ударил.
Вместо этого титулярный советник сполз с лавки на пол и бухнулся перед старицей на колени.
– Не губи, «матушка», – горячо заговорил он. – Не виноват я! Ни в чем не виноват! Заступись за меня пред своим кормщиком. Я ведь и полезным могу оказаться. Вот ей-ей, Клавдий Сопов много чего умеет! А хочешь, денег тебе дам? – Голос у титулярного советника упал до страстного шепота. – У меня есть, можешь не сомневаться. Богато заживете. Я адресок шепну, черкну записочку, а ваш человечек пускай в Харбин наведается. Там все и получит. Хочешь, так и себе все возьми. Я ни гугу. Словечком ни с кем не обмолвлюсь. Ну как? Ты чего молчишь-то?
Но старица ничего не ответила. Разглядывала Клавдия Симеоновича, будто диковинное насекомое. А глаза неподвижные, смотрят равнодушно. Ничего по таким глазам не понять.
Клавдий Симеонович опустил взгляд, чтоб руки ее рассмотреть. Руки – они много чего могут о человеке сказать. Однако и тут его ждала неудача: пальцы «матушки» прятались в широких рукавах.
Поняв, что более ничего не добьется, Клавдий Симеонович отполз на коленях к стене, сел, голову в изнеможении назад запрокинул.
– Ах, черт! – Он стукнул кулаком по оструганным доскам. – На погибель свою встретил я этого доктора! Кабы не он, треклятого Кузьму лечить я бы не сунулся. Глядишь, еще бы и сам цел остался.
– Какой такой дохтур? – спросила вдруг старица.
– Да есть один, прозывается Павлом Романовичем. Свела меня с ним нелегкая. Все неприятности мои нынешние из-за него, аспида!
Это, конечно, было преувеличением, однако на тот момент Клавдий Симеонович искренне верил в сказанное.
Казалось бы, какое «матушке» дело до безвестного врачевателя? Однако она внезапно заинтересовалась.
– Так это он тебя обучил?
– Он самый. Да только невелика наука. Толком-то ничего и не знаю.
(А про себя, кстати, подумал, что быть доктором – не такая уж великая хитрость.)
Сказанное отчего-то повергло «матушку» в задумчивость, и весьма продолжительную. Потом она встала и, не говоря ни слова, вышла за дверь. Вместо нее в комнату сунулся один из стражей со своей неизменной дубинкой. Поглядел на Сопова строго, бухнулся рядом на лавку. Видно, перед тем он успел отобедать – потому что по комнатке поплыл густой дух свежескушанной редьки.
Сопов сморщился, отодвинулся.
Но тут страж отколол такой номер: не поднимаясь, приподнял одну ногу, а потом издал звук, слышать который приличному человеку совершенно невместно. Для измученного переживаниями Клавдия Симеоновича это оказалось слишком.
– М-мерзавец!.. – взревел титулярный советник и замахнулся, чтобы съездить охальника по уху.
Но тот оказался проворней: плеснул с места своею дубинкой, и свет тут же померк в глазах Клавдия Симеоновича.

* * *

В себя титулярный советник пришел, по всему, не скоро. Во-первых, был он уже не в соборной, а в избе у Кузьмы. И не на полу, как пес безродный, – на лавке лежал, а под боком уже знакомая медвежья шуба подоткнута.
Вздохнул, заворочался. Голова болела отчаянно.
Сопов выпростал из-под шубы руку и нащупал на лбу шишку величиною с кулак. Знатно угостил стражничек!
Но по сравнению с тем, что ожидало его впереди (обещаниями старца-кормщика), шишка была сущею чепухой.
И все-таки удивительно, подумал Клавдий Симеонович, зачем они меня сюда перетащили? Неужто прямо тут станут разделывать?
Сопов огляделся. Он не очень хорошо представлял, каким именно образом можно вытопить из человека жир. Надо полагать, какая-никакая оснастка все же потребуется.
Однако ничего подобного поблизости не наблюдалось. Ни устрашающих инструментов, ни жаровни. Да и печь, кстати сказать, не топилась.
От этого на душе несколько полегчало. Однако настоящее удивление еще ждало впереди.
Как раз в тот момент, когда Сопов изучал свою знатную шишку, за спиной раздался знакомый голос:
– Очнулся, болезный. Капитолинушка, обиходь гостя!
Клавдий Симеонович вздрогнул и оглянулся. Видит: сидит у другой стенки Кузьма, смотрит с улыбочкой и всем своим видом показывает, что рад возвращению Клавдия Симеоновича прямо-таки несказанно.
Вот тебе и морген-фри!

В китайской фанзе

Павел Романович молчал, слушал. Смотрел на вновь обретенного спутника. И размышлял: что же в услышанном правда?
Между тем Сопов отодвинул пустую миску, промокнул губы платком. Сложил его и спрятал обратно в карман.
Сказал:
– Воистину: девять жизней у кошки. Можете мне поверить.
Он пнул ногою корзину, в которой уютнейшим образом почивал Зигмунд.
Кот немедля приоткрыл глаз, глянул неодобрительно. Потом принялся мыться. Особенно обихаживал левое ухо – под ним виднелась свежая ссадина. Закончив, снова улегся и заурчал на манер маленького мотора. Что, как известно, свидетельствует о полном кошачьем удовольствии и благополучии.
Разговор происходил в китайской фанзе. Пришли они сюда прямо с вокзала. После их случайной встречи на перроне заштатного городка Цицикара – не сказать, чтобы бурной, но вполне дружеской – Клавдий Симеонович расставаться не пожелал.
– Кто знает, – заявил он, – уж не судьба ли нас сводит? Я вот склоняюсь именно к этому. Не стану больше ее искушать. Далее с вами пойду. Тем более что в чреве бронепоезда отчего-то не чувствую себя в безопасности. Скажете – парадокс?
Павел Романович пожал плечами:
– Хорошо, идемте.
Это прозвучало сухо, а зря: если б не Клавдий Симеонович, не видать бы доктору своего саквояжа. А ведь как сокрушался! Собирался нырять за ним в Сунгари, нанимать водолазов! Целую экспедицию замыслил. На деле же – вот как все обернулось. Весьма удачно. Возможно, даже и несколько чересчур…
Так что на господина Сопова не стоит косо смотреть. Его благодарить надобно.
…С сожалением покидал Павел Романович железнодорожный перрон. Хотелось повидаться с Вербицким. Как удалось избежать недавней атаки брандера? Наверняка – адъютанта заслуга. Впрочем, это их дело. Забот у начальника бронепоезда нынче достаточно, а потому не стоит отвлекать его досужей беседой.
От вокзала пустились пешком. Клавдий Симеонович сперва все пытался высмотреть ваньку, но потом сдался и поспешил следом. Дорогой он было пустился пересказывать вновь свои злоключения, но вскоре сам понял, что повторяется, и умолк. Вид господин титулярный советник имел самый бесхитростный – да только в рассказ его как-то не верилось.
Но, с другой стороны, рассуждал сам с собою Дохтуров, и мои приключения – чистой воды фантастика. Рассказать кому – на смех поднимут.
…После того как на палубе «Самсона» разорвался снаряд, пути Павла Романовича и господина Сопова временно разошлись. Контуженный взрывом, Дохтуров остался на пароходе. А после (вместе с Агранцевым) был захвачен красными в плен. Поскольку пароход вскоре погиб, Дохтуров находился в уверенности: господин Сопов отправился на дно Сунгари совместно с «Самсоном». И генерал Ртищев – с ним за компанию.
А самого Павла Романовича (и оставшихся в живых пассажиров) красные привезли на затерянный хутор. Для какой такой надобности? Вскорости прояснилось и это. Поначалу Дохтуров решил, будто – для выкупа. Ах, если бы так! Все оказалось проще – и вместе с тем страшнее.
Комиссар отряда большевиков, некто Логус, к пленникам обратился с горячечной речью. И обрисовал, так сказать, мизансцену:
– Вы – вовсе не мирное население, – сказал он. – Вы – солдаты противника. А с такими не церемонятся. A la guerre comme a la guerre! То есть на войне как на войне. Поэтому за военные действия против бойцов революционного батальона имени Парижской коммуны наш революционный суд всех вас приговорил к смертной казни…
– Как злостную контру и мракобесов, – всунулся один из товарищей.
– …и приговор нынче же будет приведен в исполнение. – Комиссар с видимым удовольствием обвел пленников взглядом.
Надо сказать, те как один были связаны (руки назад) и вдобавок притянуты веревкой к длинной колоде.
Рядом с Павлом Романовичем сидела молоденькая барышня лет девятнадцати. Он запомнил ее еще с парохода: мадемуазель Дроздова.
– Нас расстреляют? – прошептала барышня одними губами.
Но их не собирались расстреливать: комиссар заявил, что всем пленникам-мужчинам уготована жуткая казнь на колу. (Дело в том, что к тому времени красные в Забайкалье несли потери. В том числе и от местного населения. Приходилось им очень несладко – и тогда большевики измыслили, как им казалось, вполне оригинальный ход. А именно: захватить пленных и казнить с особой жестокостью. Причем весь, с позволения сказать, процесс запечатлеть на фотографических карточках. Логус даже продемонстрировал пленным специалиста – некоего Симановича, в недавнем прошлом содержавшего фотографическое ателье где-то в Чите.
Попросту говоря: красный батальон имени Парижской коммуны был послан в Маньчжурию именно с целью террора. И, как полагал Павел Романович, эта идея вовсе не являлась пустой или вздорной. Если опубликовать эти снимки… Да, возмущения будет немало – однако еще больше окажется страха. А страх куда эффективнее любого оратора.)
Но судьба (не в первый раз уже за последние дни) оказалась благосклонна к Дохтурову. Ему удалось бежать, а с ним вместе спаслись от злой смерти Агранцев (тот самый штаб-ротмистр) и упомянутая мадемуазель. Остальным пленникам не повезло. Однако погибли они не так, как планировал комиссар: кто-то ночью свернул всем им шеи.
Точь-в-точь как давеча в «Харбинском Метрополе».
А потом уж форменный роман приключился – впору по нему фильму снимать: Павел Романович в компании с ротмистром и госпожой Дроздовой, поплутав по тайге, выбрались наконец к ветке железной дороги, где их подобрал бронепоезд с говорящим именем «Справедливый». Бронепоезд шел из ремонтных мастерских Харбина, направляясь на северо-запад.
Там была Чита, там был атаман Семин. И там же – красные цепи, за последнее время все ж проредившие атаманово войско. Собственно, «Справедливый» был его частью – входил боевой единицей в состав атаманского бронедивизиона. Командовал «Справедливым» некто есаул Вербицкий.
Все хорошо, если б не одно обстоятельство: с каждой минутой они неумолимо удалялись  от Харбина.
Впрочем, для ротмистра это не имело значения: он намеревался далее присоединиться к войскам атамана. Мадемуазель Дроздова, хотя и переживала за матушку (та наверняка с ума сходила от беспокойства), возвращаться в Харбин тоже не торопилась.
Но для самого Павла Романовича этот маршрут был в крайней степени нежелателен. Дело в том, что на пропавшем «Самсоне» остался журнал, в котором Дохтуров вел записи своих изысканий. Изыскания те касались особенного лекарства – лауданума, более известного как панацея. У Павла Романовича имелись все основания полагать, что упомянутый лауданум тайно хранится где-то в Маньчжурии.
Впервые в существовании этого снадобья доктор убедился случайно, еще в Санкт-Петербурге (впрочем, как известно, ничто на свете не бывает совершенно случайным). А затем, после ссылки в Сибирь (после несчастного случая, приведшего к гибели пациентки), лишенный права на врачебную практику, занялся восточной медициной. Вот тут и пришла к нему догадка, перешедшая позднее в уверенность: родина панацеи – Китай. И сам великий Парацельс привез ее из этих краев – а вовсе не создал сам.
Год за годом Павел Романович приближался к заветной цели. Результаты исследований скрупулезно заносились в журнал. Этот журнал (запечатанный в специальный влагостойкий футляр) надежно хранился в саквояже. А с саквояжем своим Дохтуров не расставался.
И вот теперь, по злой воле рока, этот саквояж лежит на дне Сунгари! Правда, оставалась надежда, что будет назначено следствие, пароход обследуют водолазы. Тогда, при некотором везении (плюс «барашек в бумажке» для речного начальства), есть надежда вернуть утраченное. Но для этого нужно срочно возвратиться в Харбин!
Однако командир «Справедливого» помочь в этом не мог: имел указание следовать на всех парах. У него, кстати, была своя корысть: Вербицкий намеревался залучить Павла Романовича к себе в поездную команду – потому что врача на «Справедливом» давно уже не имелось.
Иными словами, Дохтуров стал временным пленником бронепоезда. Предполагалось ехать всем вместе до Цицикара (где «Справедливый» должен взять воду для парового котла), а там пересесть на встречный экспресс.
С ним и вернуться в Харбин.
Но вышла история: стало известно, что Цицикар захвачен красным отрядом. И навстречу «Справедливому» большевики запустили брандер – паровоз с вагоном, до краев начиненным взрывчаткой.
Ситуация сложилась острейшая. Вдобавок (это уж Вербицкий рассказал по секрету) на Харбин от Читы шел литерный поезд с золотом, предназначенным для японской дипмиссии. Принадлежало то золото атаману Семину и назначалось в уплату за оружие и боеприпасы. А сейчас этот литерный шел прямехонько в лапы большевикам!
Вербицкий сказал: даже страшно подумать, что станет с атамановым войском, если золото к японцам не попадет. Но, ввиду брандера, бронепоезд не мог помочь.
И тут ротмистр, человек очень бывалый, вызвался верхами следовать в Цицикар – с тем чтобы как-то предупредить литерный. Вербицкий с ним согласился и даже дал трех коней. Так и отправились: ротмистр, Дохтуров и госпожа Дроздова. Ее брать не хотели, но мадемуазель наотрез отказалась оставаться на бронепоезде. После приключения с пароходом «Самсон» настаивать было бы просто жестоко.
Добрались до Цицикара без происшествий. Но в город втроем не пошли – слишком опасно. Мадемуазель Дроздову оставили дожидаться в лесу, а Дохтуров и ротмистр отправились дальше.
И тут обнаружилось замечательное обстоятельство: Цицикар захватили те самые большевики, что давеча потопили «Самсон». Попадать к ним в плен во второй раз было смерти подобно; но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.
Итог: штаб-ротмистр тяжелейшим образом ранен (по всему – смертельно, в этом Павел Романович практически не сомневался), предупредить литерный не удалось. Все, что смог сделать Дохтуров, – устроить Агранцева в китайской фанзе, а затем разыскать и привести сюда Дроздову. Правда, без лекарств и квалифицированного ухода это все мало что значило.
Однако большевикам тоже не очень-то повезло: с ходу захватить «золотой» поезд они не смогли. Казаки конвоя (правда, немногочисленного) самых прытких перещелкали из винтовок, и красные партизаны перешли к позиционной войне. Это было им совсем не с руки: время-то играло против бойцов батальона Парижской коммуны. Вот-вот могли подойти крупные силы противника.
Однако в городке большевики нашли броневик. Эта машина (с новым именем «Товарищ Марат») совершенно изменила соотношение сил. Теперь ситуация стала напоминать известный конфликт Голиафа с Давидом – притом что у последнего сейчас не было его знаменитой пращи.
Вот тут-то Павел Романович и оказал атаману услугу. За годы, проведенные в ссылке, он пристрастился к охоте и сделался великолепным стрелком; теперь же, вооружившись винтовкой, подкараулил блиндированный автомобиль и точнейшим образом вогнал ему пулю прямиком в бронещель.
Закончилось все полной викторией. Красные поспешно покинули Цицикар, а вскоре сюда прибыл сам атамана Семин. После чего Павел Романович на короткое время сделался героем и общим любимцем.
Спустя короткое время на станцию прибыл и «Справедливый» – атаки брандера ему удалось избежать. И вот там, на перроне, Павел Романович увидал человека, о котором почти забыл и которого меньше всего ожидал теперь встретить: Сопова Клавдия Симеоновича. И не одного – с сюрпризом: в руках титулярный советник держал докторский саквояж и корзину с котом.

* * *

Теперь они шли безмолвно. Впереди – Павел Романович с саквояжем в руке. Чуть позади резво катился Сопов. Похоже, таежные скитания ему на пользу пошли – он более не пыхтел, да и вообще выглядел куда свежее, чем при первой их встрече. А иные еще сомневаются в целительных свойствах свежего воздуха и разумного моциона!
Тут Клавдий Симеонович догнал своего более молодого спутника. Пошли рядом, плечо к плечу.
– Что ж не полюбопытствуете относительно содержимого саквояжика? А ну как пропало что? Или речною водицей подпортило?
– Я так полагаю, вы уже и сами полюбопытствовали, – сказал Павел Романович. – Однако сетований по поводу возможных утрат не слышу. Следовательно, все в полном порядке.
Клавдий Симеонович фыркнул.
– Грешен, заглянул я в ваш саквояжик. Да и как было не посмотреть? Вдруг чепуха какая? Тогда и тащить без надобности. А так гляжу: ученые записи. Значит, работал человек, трудился. Грех бросить. Вот и доставил в лучшем виде.
– Вы читали записки? – быстро спросил Павел Романович.
– Читал-с. Да только, признаться, ни черта в них не понял. Образование имею купеческое, всякие там медицинские трубки-мензурки для меня – тьма египетская. И вообще, я, доктор, сызмала крови боюсь. Как услышу про впрыскивания или там зубодерное дело – верите ли, поджилки трясутся.
– Это дело привычки. А что до саквояжа – то весьма признателен. В тех записях результат пятилетней работы. Безумно жаль было бы потерять.
– Вот и прекрасно. Однако куда это мы направляемся? Город уж позади остался.
– В предместье. Недалеко, в четверти часа. Для вас, думаю, не расстояние. Вид у вас прямо цветущий. Будто десяток годов сбросили.
– Да-с. Я и вправду словно помолодел.
– Значит, нести поклажу было не в тягость. Кстати, насчет корзины я в восхищении. Мало б нашлось желающих. И то: кинули бы в лесу, и весь сказ.
– Ну… – протянул Клавдий Симеонович. – Ежели откровенно, корзину-то не я тащил.
– А кто? – удивился Павел Романович.
– Генерал. Мы с ним вместе с «Самсона» ныряли.
– Чудеса! – Дохтуров даже остановился, головой покачал. – Генерал Ртищев вплавь преодолел Сунгари? Трудно поверить.
– Как хотите. А только так и было. И потом по лесу мчал – будто лось или олень там какой.
– Где ж он теперь, сей олень? – спросил Дохтуров. – Хотелось бы повидаться. Все-таки – пациент.
– Это кому как, – ответил титулярный советник. – Мне он без надобности. Та еще штучка. Я и так все про него понял.
– Что ж вы поняли?
– После, – ответил Сопов. – А сейчас давайте-ка шагу прибавим. Мне эта местность не нравится.
К фанзе подходили сторожко, но она оказалась пустой. Хозяин-китаец что-то чинил во дворе, жены его не было видно.
Дохтуров вошел первым.
Лаз в подпол открыт. Павел Романович нахмурился, но тотчас сообразил: дышать-то внизу надобно, вот и открыли. К тому ж масляная лампа. Без открытого люка давно бы все задохнулись.
Он подошел к черному проему в полу, заглянул и стал спускаться.
Воздух внизу был вязким, тяжелым. Глаза, привыкшие к дневному свету, не сразу освоились.
– Пришли? – раздался голос Дроздовой. – Слава Богу. А то я уже разное думала…
– Жив?
– Да. Только вроде без памяти. А это кто с вами?..
– Сопов, Клавдий Симеонович. Я рассказывал – он был с нами на пароходе…
Павел Романович склонился над умирающим. Ротмистр был без сознания. Он весь горел. Жар сухой, без выпота. Пульс частый, горячечный.
– Давно без чувств?
– Почти сразу, как вы ушли. Однажды только пить попросил.
– Давали?
– Нет. Вы ж запретили, я помню… Господи, а это еще что?!
– Это, сударыня, самое что ни есть дорогое для нашего ротмистра существо, – сказал Клавдий Симеонович, пристраивая корзину на земляном полу. – Прозвание имеет человеческое: Зигмунд. Они с Владимиром Петровичем большие приятели. Даже вместе сражались, в японскую-то войну…
– Шутите? – неприязненно спросила Дроздова.
– Да какие уж тут шутки. – Сопов вздохнул, подвинулся ближе к ротмистру. Спросил, приглушив голос: – Что, совсем плох?
– Безнадежен… Скоро начнутся боли.
– Ах ты, господи! Вот ведь казус какой! А я для него эту скотину столько верст по тайге тащил. На своем-то горбу. Эх, жаль. Красивый человек, отчаянный. Мне такие по сердцу. Да и вообще…
Что он имеет в виду под словом «вообще», Клавдий Симеонович пояснить не удосужился. Развязал платок, открыл корзину.
Кот Зигмунд мигом выпрыгнул на земляной пол, потянулся, сладко зевнул. Надо сказать, вид он имел вовсе не авантажный: всклокочен, шерсть местами заметно повытерлась. Левое ухо смотрело вниз, а у основания его была заметна зажившая ссадина. Покружив, кот уселся и принялся мыться.
– Что это он… в таком виде? – спросил Павел Романович.
– Так и мы не лучше, – сказал Сопов. – Хорошо еще, живы остались.
Внезапно Зигмунд оставил свое занятие. Он вдруг завертел головой, выгнул спину и зашипел.
Мадемуазель Дроздова вздрогнула:
– Что это с ним?
Никто не ответил.
Между тем кот заметался по погребу. Это продолжалось недолго: он мигом нашел ротмистра, мяукнул, после вспрыгнул на грудь и стал тереться мордочкой о лицо.
– Вот ведь верность какая, – сказал Сопов. – Средь котов это редкость. А заразу не занесет? Может, убрать?
Павел Романович покачал головой:
– Теперь это все равно.
– Вы разыскали опий? – спросила Анна Николаевна.
Дохтуров повернулся к ней. В красноватом масляном свете глаза у мадемуазель казались невозможно огромными.
– Во всем городке нет ни одной уцелевшей аптеки.
– А если он очнется? Что станем делать?
Павел Романович промолчал. Вообще-то, это его вопрос. А никак не молоденькой девушки, не окончившей даже и сестринских курсов. Однако сейчас безразлично, кому сей вопрос адресован.
– Господин Сопов весьма благородно вернул мне мой саквояж, – сказал Павел Романович. – В свое время я содержал там небольшую аптечку, для экстренных случаев… Подождите.
Он поставил саквояж на колени, раскрыл. Погрузил внутрь руку и принялся что-то нащупывать.
– Ну как? – спросила нетерпеливо Дроздова.
– Подождите… Вот здесь потайное отделение. На кнопочках, почти неразличимое. Сейчас…
Один за другим раздались три тихих щелчка. Павел Романович пошарил рукой в чреве саквояжа.
– Нашли?
– Да. Вот.
Он вытащил небольшую стальную коробочку. Когда-то она была блестящей и гладкой, но теперь поверхность ее поржавела от речной воды. Один угол был смят.
Раскрыл коробочку Павел Романович не без труда. Наконец перед глазами предстали размокшая в кашу бумага и стеклянная крошка.
– Что это? – спросила Дроздова.
– Порошки в аптекарской бумаге. И растворы для впрыскивания. Как видите, все погибло.
– Здесь был морфий? – дрогнувшим голосом спросила Анна Николаевна.
– Да. Две или три ампулы.
– Может, что-нибудь уцелело. Дайте ваш саквояж!
– Бесполезно.
– Ах, да что же вы в самом деле! – Дроздова решительно забрала у него сак. Осмотрела внутри, потом шпилькой вспорола подкладку. – Посветите!
Павел Романович покорно взял со стены светильник, поднес ближе.
Некоторое время никто не произносил ни слова. Потом Анна Николаевна вскрикнула:
– Ой! – и отдернула руку. На указательном пальце выступила капелька крови.
– Прекращайте, – решительно объявил Павел Романович и потянулся забрать саквояж.
– Подождите… А вот… это что будет такое? – С этими словами Анна Николаевна извлекла на свет тонкую стеклянную трубочку. Зажав средним и большим пальцами, поднесла Павлу Романовичу прямо к носу.
Он немного отпрянул:
– Это? Позвольте… Вот так штука! Как же она уцелела?
– Неужто нашла? – поразился Сопов, до сих пор молча взиравший на происходящее. – Ай да медамочка! Вот что значит: охота пуще неволи!
Госпожа Дроздова немного вспыхнула при этих словах (что, впрочем, было незаметно из-за слабости освещения), а Павел Романович сделал вид, будто бы не расслышал.
– Так это морфий? – спросила Дроздова. – Не ошибка? Тут ведь нет надписи?
– Нет никакой ошибки. Я в свое время собственноручно готовил раствор и запаивал трубку.
– Тогда делайте скорей впрыскивание!
Павел Романович подавил вздох. Он прекрасно знал, что никакой морфий, никакое впрыскивание не спасут теперь ротмистра. И даже не облегчат существенно участь – потому что доза была совсем небольшой. Получится передышка часа на два, а после боли вернутся.
Но вслух он ничего не сказал и принялся готовить шприц.
Через пятнадцать минут все было сделано.
– Я, с вашего позволения, теперь полезу наверх, – проговорил Клавдий Симеонович, – а то уж больно здесь тягостно. Аж голова кружится.
– Разумеется, – ответил Павел Романович. – Да и все мы можем подняться. Вы, Анна Николаевна, тоже.
– Ничего, я здесь побуду.
– Пойдемте. Очень прошу. Вам теперь требуется передышка. А после я за ним сам пригляжу.
Во дворе Клавдий Симеонович заметно ожил.
– Как тут насчет пропитания? – спросил он, оглядываясь. – Я бы, знаете, не отказался подкормить организм чем-нибудь основательным. А то в бронированном поезде меня все больше чаем потчевали.
Анна Николаевна стремительно повернулась к Сопову:
– Как? Вы тоже путешествовали на «Справедливом»? Но ведь он погиб!
– Уверяю вас, нет, сударыня. Сей железный монстр целехонек. Да вот и доктор не даст мне соврать.
– Но как же?.. – повторила Дроздова. – Не понимаю.
– Мы все тут много чего не понимаем, – сказал Дохтуров. – Вы попросите Клавдия Симеоновича свою историю рассказать. Я уже слышал, а вам любопытно будет.
– Согласен, – Сопов кивнул. – Но не раньше чем познакомлюсь с местной гастрономией. Пускай даже и несколько однообразной.
– Хорошо. По правде, время у нас имеется, – сказал Павел Романович.
Сказал – и пожалел, потому что вышло нехорошо. Вроде как он дожидается смерти Агранцева, чтоб действовать далее.
Анна Николаевна это уловила.
– Ждете, чтоб он освободил  вас? В этом и есть ваша правда? – Она кивнула в сторону подпола.
Дохтуров почувствовал раздражение.
– Сударыня, – сказал он, – вы который раз стараетесь подчеркнуть мою беспомощность как врача. Вам оттого легче? Что ж, извольте. Но ситуация такова, какова она есть. Мы по-прежнему в опасности. И если потребуется, я оставлю здесь ротмистра без колебаний. Он абсолютно безнадежен. В этом и состоит истина. Хотя допускаю, что лично вам она особенно неприятна.
В последней фразе был скрытый смысл. Не следовало этого говорить.
Дохтуров нахмурился. Ему хотелось сказать Анне Николаевне совсем не то. А так получилось, будто он отчитывает ее, словно классная дама провинившуюся гимназистку.
Но Анна Николаевна ничего не ответила и даже не посмотрела. Села на пол, уткнула подбородок в колени и стала глядеть в одну точку.

– …Да, девять жизней у кошки, – повторил Клавдий Симеонович, с сожалением оглядывая пустую миску.
Дохтуров подумал, что Сопов, будь он один здесь, непременно бы облизал посудину.
– Я как с обрыва-то в реку упал, так насилу и выбрался, – сообщил титулярный советник. – Понятное дело, вместе с котом загремел. Саквояжик в зубы взял, а корзинку бросил. Не пропадать же с ней, в самом деле. Выбрался на песок, отдышался. Побрел, значит, вдоль берега. И трех верст не прошел – вижу, плес. А на нем будто люлька качается. И что ж вы думаете?
– Думаю, это был наш незабываемый кот, – ответил Павел Романович.
– Точно! Как после такого в поговорки не верить?
– Почему ж не верить? Я вот поговорки очень люблю. Только вы по порядку рассказывайте. А то с пятого на десятое – Анна Николаевна и не поймет ничего.
С этим Клавдий Симеонович Сопов согласился. Устроился на полу поудобнее (мебели-то в фанзе вовсе не наблюдалось) и принялся повествовать далее.
Дохтуров краем глаза наблюдал за Дроздовой. Та сперва интереса к рассказу не проявила. Но мало-помалу увлеклась, а чуть погодя – ближе придвинулась.
Сопов, видя такое внимание, совершенно вошел во вкус. Говорил он длинно, с отступлениями и украшательством (как справедливо подозревал Павел Романович, нередко расходившимся с правдою жизни).
– Стало быть, хлысты вас и к железной дороге вывели, и вещички помогли донести? – недоверчиво спросил Дохтуров, когда титулярный советник умолк. – Может, еще и «Справедливому» семафорили? Чтоб после в блиндированный вагон под локоток подсадить?
– Зря насмешничаете! – обиженно сказал Сопов. – Я ведь едва не сгинул в этой дыре. А что одумались еретики – так Господь, стало быть, вразумил. Капитолина – она даже слезу напоследок пустила, – добавил он со значением и покосился на госпожу Дроздову.
Та спросила:
– Да, может, кормщик-то не знал, что вас отпускают? За его спиной сделали?
– Напрасно сомневаетесь, Анна Николаевна, – ответил Сопов. – Прекраснейшим образом знал. Я ведь с ним после еще разговор имел.
– Какой? – спросил Павел Романович, охваченный внезапным предчувствием.
– Представьте, о вашей особе.
– А что такое?
– Очен-но интересовался, что это вы за доктор такой. Спрашивал: кто, откуда, да каков из себя. И откуда знаете столь действенные методы. А потом… – тут Клавдий Симеонович выдержал небольшую пазу, явно наслаждаясь моментом, – мне кормщик сообщил по секрету, будто в одном дальнем селе несколько лет назад тоже некий врач появлялся. Форменные чудеса творил. И знаете что, Павел Романович? Доктор тот по описанию очень на вас походит.
Дохтуров нахмурился.
– Понимаю, на что намекаете, – сказал он. – Речь о Березовке. Да, это село хлыстовское. Но – где Березовка, и где – мы? Нет, чепуха это.
– Не скажите, – протянул Сопов. – Кормщик вас лично не знал, это верно. Но был у него сродственник. Очень дальний. А родная кровь, сами понимаете… Может, они приватно общались. В общем, историйку про мальчика, чудеснейшим образом исцеленного ссыльным доктором из Петербурга, кормщик знает в деталях. И сказал напоследок, что весьма бы желал познакомиться. С вами, Павел Романович.
– Так вот почему он вас отпустил! – воскликнула Дроздова.
– Вы догадливы, мадемуазель, – Клавдий Симеонович насмешливо поклонился. – Именно потому. Я даже слово дал, что непременно устрою свиданьице.
– Каким же образом? – недружелюбно спросила Анна Николаевна.
– Да откуда я знаю! Я ведь так пообещал, шутейно. Чего не скажешь, шкуру спасаючи…
– Вот именно – шкуру! – гневно воскликнула госпожа Дроздова.
– Ну знаете… Всему есть границы…
– Оставьте! – перебил Павел Романович. – Все это не имеет значения.
– То есть как? – спросила Дроздова. – Ведь он, – мадемуазель кивнула на Сопова, – собирается передать вас в руки чудовищ!
– Пускай. Это вполне совпадает с моими желаниями, – непонятно ответил Дохтуров.
Сопов и госпожа Дроздова посмотрели на Павла Романовича с недоумением.
– Вы шутите? – спросила Дроздова.
– И не думаю. Понимаете, я ошибался. Думал, будто все наши злоключения связаны с прошлым кого-то из вас. А это не так. Все дело во мне. Уф! Прямо гора с плеч!
Тут госпожа Дроздова взглянула на него как-то особенно .
– Это вы насчет Гекаты?
– Откуда вы знаете? – пришел черед удивляться Дохтурову.
– Пока вы отсутствовали, ротмистр ненадолго пришел в сознание. И он мне кое-что рассказал. Про ваши теории. Что будто бы нас всех преследует некая сила, каковую вы определили Гекатой. Она якобы гонится следом и собирается всех истребить. А вы теперь решили оборотиться к ней лицом и дать бой. Кажется, я в этом вам даже и помогла, угадав насчет пилота над лесом. Ну, когда мы были в красном плену на хуторе. Будто бы он для Гекаты шпионил. Но, по-моему, все это глупо.
– Во-первых, – сказал Павел Романович, – преследуют нас , и только. То есть ротмистра, господина Сопова, генерала Ртищева и меня. Вы, мадемуазель, на счастье, здесь ни при чем. А во-вторых, ничего глупого в гипотезе касательно аэроплана нет. Она вполне укладывалась в рамки событий…
– Однако она неверна, – сказала Дроздова. – Вы же сами только что утверждали: полоумный старик преследовал только вас. Но зачем? Что ему надо?
– Да, вот это вопросец, – встрял Сопов. – К чему тому замшелому пню ваша особа, доктор? Брать уроки намеревался?
– Имеющий уши да услышит. – Дохтуров потер ладони, словно ему внезапно стало холодно. – Ведь вы рассказали сами – и про китайскую деревню, и про горшок с уникальным средством.
– Верите в сказки? – Сопов скривился, махнул рукой. – Не ожидал от просвещенного человека!
– Это не сказки. Да сядьте же наконец!
То ли от интонаций в голосе Павла Романовича, то ли еще по какой причине, только Клавдий Симеонович притих, уселся прямо на пол, поджав по-турецки ноги, и приготовился слушать.
Анна Николаевна садиться не стала, однако всем своим видом демонстрировала нетерпеливое ожидание.
– Дело в том, – сказал Павел Романович, – что замечательное лекарство действительно существует.
– Лекарство от всех болезней? – быстро спросила Дроздова. – Панацея? Неужели вы о ней говорите?
– Да. Много лет назад, в столице, я присутствовал на одном приватном сеансе. И убедился, что панацея – не миф. Потому что увидел воочию результат.
– Что именно? – Анна Николаевна подалась вперед.
– Чахоточную больную в последней стадии. Она умирала, практически у меня на глазах. Это была агония. Но… проведенная терапия повернула процесс обратно.
– Ну и что? – сказал Сопов. – Была агония, да вся вышла. В жизни чего не бывает!
Павел Романович вздохнул:
– Агония – этап умирания. Его не повернешь вспять.
– Почему?
– Происходит глубокое нарушение всех жизненных функций, прежде всего мозговых. Необратимое нарушение. Короче говоря, агония, не завершившаяся смертью, – медицинский нонсенс.
– Так вас, верно, хитрым трюком попотчевали, – произнес титулярный советник.
– Это был не фокус. К тому же я присутствовал не один.
– Читал я про то в вашей тетрадке! Только все – вздор. Надуть вашего ученого брата – не штука. Как там у поэта? «Ах, обмануть меня не сложно, я сам обманываться рад!..»
– Насчет вранья и неправды мы еще побеседуем. А пока примите на веру – или можете вовсе не слушать.
– Продолжайте! – попросила Анна Николаевна. – Ну его! Не обращайте внимания.
Павел Романович снова потер ладони.
– Вот так у меня появилась цель, – сказал он. – Я постановил себе любой ценой найти это средство. Потому как твердо знал, что не фокус и не химера… Если панацею смог добыть один человек, почему бы не попробовать мне? Черт возьми, этому стоило посвятить жизнь!
– Еще бы… – пробормотал Клавдий Симеонович. – На таком деле можно заработать прилично.
– На таком деле можно получить все сокровища мира, – поправил его Дохтуров. – Но это не главное, хотя и от денег я бы не отказался.
– Значит, с вашей панацеей можно жить вечно? – спросила Анна Николаевна. Она раскраснелась, глаза горели. – А молодость? Как с нею?
Павел Романович покачал головой.
– Никакого личного бессмертия не существует, – ответил он. – Вы неправильно поняли. Панацея – это лекарство. От большинства известных болезней. Может, даже от всех. Впрочем, старость – согласно одной из теорий – тоже своего рода недуг.
– Значит, вы нашли это лекарство! – воскликнула Дроздова. – Поэтому за вами гоняется тот ужасный колдун!
Дохтуров покачал головой:
– К сожалению, нет. Пока нет.
– Ну так и говорить нечего! – заключил Сопов. – Вы нам тут просто морочите голову.
Дроздова посмотрела на него, потом повернулась к Дохтурову.
Павлу Романовичу показалось, что она сейчас расплачется.
«Интересно, с чего это?»
– Не совсем так, – сказал он. – Высылка оказала мне услугу неоценимую. Здесь я познакомился с медициной Востока. Мне удались удивительные открытия. Но… все это не было панацеей. Хотя казалось, разгадка близка. Однако вскоре я понял: собирая чужие рецепты, ничего не добьюсь.
– Почему? – спросила Анна Николаевна.
– Дело в подходе. Я внимательно изучал труды Парацельса. Он писал, будто он знает секрет панацеи. Кстати, называл ее лауданумом.
– Фи! – присвистнул Клавдий Симеонович.
– Только Теофраст оказался большим путаником, – продолжил Дохтуров, не обращая внимания на Сопова.
– Простите, кто? – спросила Дроздова.
– Теофраст Бомбаст из Гогенгейма. Более известен как Парацельс.
– А почему – путаник?
– Потому что узнать рецепт из его записей невозможно по очень простой причине: он и сам его не знал.
– Позвольте! – вскричал Сопов. – Вы же только что утверждали обратное!
– Я сказал: рецепт . Да, рецепт был ему неизвестен. А вот само средство имелось. Существенная разница, не находите?
– Откуда ж он его взял?
– Полагаю, с Востока. У меня есть теория, как панацея попала в Европу. Но это история долгая. Главное в другом: уже в пятнадцатом веке панацея стала известна, Парацельс пользовал ею больных. Но потом она была снова утеряна. Понимаете, что это значит?
– Нет, – призналась Анна Николаевна. – Я теперь совершенно ничего не понимаю.
Сопов же демонстративно промолчал.
– Я думаю, что у Теофраста Бомбаста имелся некий запас лауданума, – сказал Дохтуров. – И потом этот запас кончился. Парацельс не мог его сам изготовить. И предпринял долгое путешествие на Восток. Могу утверждать, что побывал он в Китае.
– Так, значит… – прошептала Дроздова.
– Да. С незапамятных времен панацея хранится здесь. Я не сомневаюсь, что это вещество – природного происхождения. Ее открыли случайно.
– Нетрудно представить, как его стерегут… – прошептала Дроздова.
Дохтуров усмехнулся:
– Конечно. Но вопрос в другом: кто  стережет? Но, как бы там ни было, оберегают сие сокровище с тщанием невероятным. Но, тем не менее… панацея все ж уходила к чужим. И не раз. Была продана, или похищена.
– Либо отнята силой, – добавил Сопов.
– Весьма вероятно.
– Однако Китай велик, – заметил Сопов. – Где намереваетесь проводить изыскания?
– Рискну утверждать: лауданум спрятан где-то в Маньчжурии. И я догадываюсь, кто  хранитель.
– Откуда такая уверенность? – спросил Клавдий Симеонович.
– Ответ в моих записях. Насколько я понял, вы с ними знакомы.
Сопов пожал плечами:
– И давно вы пришли к такому выводу, господин алхимик?
– Недавно. Я как раз обдумывал план новых поисков…
– Что же вам помешало? – Дроздова нервно переплела пальцы.
– Весь этот кошмар. То есть пожар в «Метрополе» – и все, что случилось далее.
– Ясно! – воскликнула Анна Николаевна. – Значит, вам стараются помешать! – Она повернулась к Сопову: – Ну что, господин Фома неверующий? Вы и теперь сомневаетесь?
Но Клавдий Симеонович не успел ничего ответить.
Из подпола послышался шум. Кто-то закричал на высокой дрожащей ноте.
– Доктор, вы совсем забыли о своем пациенте, – насмешливо сказал титулярный советник. – Может, ему нужна ваша помощь?
Дохтуров на это ничего не ответил. Шагнул к фанзе, Анна Николаевна – следом.
– А когда вернетесь, – крикнул им вслед Сопов, – я расскажу кое-что интереснее всех этих сказок. Вам будет о чем подумать, клянусь!
Переступив порог, Дроздова повернулась к Павлу Романовичу и, слегка порозовев, тихо сказала:
– Признайтесь, доктор, вы ведь все это придумали?
– Простите?… – ошеломленно переспросил Дохтуров.
– Насчет панацеи и прочей волшебной чепухи. Ведь точно придумали? Сознайтесь!
– Господи, да зачем же?!
– Полагаю, чтобы произвести на меня впечатление, – серьезно ответила барышня. – Для чего же еще?
Она отвернулась и первой прошла в фанзу. Павел Романович шагнул следом. Он подумал, что старая истина насчет непостижимости женской натуры верна по-прежнему, несмотря на свою избитость.

Глава вторая
Мандрагора

Долгие годы чиновник для поручений Грач исповедовал принцип: ожидай от людей меньшего, а бери сколько возможно. И позиция эта оправдывала себя неизменно.
С вновь назначенным помощником, господином Вердарским, Грач поначалу последовал своей любимой методе: присматривался, прислушивался и прикидывал про себя, насколько тот может быть полезен для дела. Ну и ему, Грачу, лично.
Сперва выходило, что особого прока ожидать не приходится. Обыкновенный чиновник, с амбициями, однако без хватки и даровитости. Таких пруд пруди, даром что с университетом. Хотя и его-то закончить не сподобился. И для чего господин полковник вытащил этакого хлюста из занюханного стола приключений? Сидел бы там, в журнал переписывал сданные бесхозные вещи. (Их, кстати, за последнее время стало заметно меньше. Не потому, что харбинцы сделались менее забывчивы, – совсем по иной причине. По какой? А пройдитесь-ка нынче по рынку да лавкам в воскресный день, присмотритесь хорошо к ценам. За бутылку молока целковый дерут! Это притом, что до войны всего пятачок спрашивали. И хлеб – не моргнув глазом, полтину сдерут. За фунт! Виданное ли это дело?)
И все же Грач постарался сойтись с молодым полициантом поближе. Сводил в «Муравей», поучил всяким штукам, полицейской премудрости. За один день, конечно, много не расскажешь, да оно и не требуется. Тут важно другое: как новичок при том себя поведет. Коли есть у человека склонность к сыскной работе – будет на лету все хватать. А нет – так и слушать станет вполуха, и больше по сторонам глазеть.
Вердарский, правда, по сторонам не вертелся и крепкозадых кухарок взглядом не маслил. Однако ж и большой заинтересованности не показал. Так и не понял Грач, что ж за человек такой – господин Вердарский. Решил: ничего, разберемся со временем.
Однако не вышло.
Почему? Тут надобно кое-что объяснить. А прежде вернуться на несколько дней назад, к предшествующим событиям.

* * *

Сыскное управление полицейского департамента в Харбине возглавлял Мирон Михайлович Карвасаров. И лучшего начальника трудно было представить. Начинал он в Санкт-Петербурге, еще при несравненном Путилине.
Семьи у Мирона Михайловича не имелось. С такой беспокойной службой какое супружество? Так, одна видимость. Но монахом, конечно, не жил. Бывали у него метрески знакомые, но это все так… баловство.
Зато водилась одна настоящая страсть – карты. Через них попал однажды в историю… и со столицей пришлось распрощаться. Начальство, чтоб не выносить сор из избы, долг Мирона Михайловича покрыло из казенных средств. А после сослало в Маньчжурию. Но дело свое знал он блестяще, поэтому и в Харбине нашел куда приложить способности.
По опыту представляя, насколько важна хорошая канцелярия, Мирон Михайлович поставил секретарем некоего толкового юношу, замеченного среди курьеров и вознесенного им за толковость и исполнительность. Величали того Касаткиным Поликарпом Ивановичем, но Карвасаров обыкновенно звал его попросту – Поликушка. Через этого Поликушку шла вся служебная корреспонденция, приказы и распоряжения.
К семнадцатому году Мирон Михайлович был произведен в полковники и назначен помощником начальника департамента, фактически получив в заведование сыскную полицию.
…На следующий день после злополучного пожара в гостинице он вызвал к себе чиновника для поручений Грача и помощника его Вердарского.
– О «Метрополе» слыхали?
– Точно так-с, – ответил Грач. – Кошмар, вальпургиева ночь. А все эти петроградские якобинцы! Раньше такого быть не могло.
В свои сорок лет Грач сохранил подвижность и любопытство. Был толковым чиновником, опытным, исполнительным. Самым значительным недостатком его были приметные уши – словно пара лаптей. По этой причине карьера в наружной полиции не состоялась. Зато в сыскной замену Грачу было еще поискать.
– По дороге на службу заскочил на то пепелище, – сказал он. – Доложу вам, пейзаж после битвы. Второй этаж как корова языком. От первого – только стены кирпичные. Молодцы из пожарной команды такое рвение проявили, что теперь и вовсе неясно, гостиница то была или конюшня. А что сокрушить не успели, то городовые затоптали с квартальным поручиком.
– Знаю, – отмахнулся Карвасаров. – Значит, так: хозяина «Метрополя» сыскать. Чтоб к полудню здесь был. Я с ним сам побеседую. Там у него китаец служил, Ли Мин. Этого тоже ко мне. В донесении квартальный пишет, будто книга гостей погибла в огне. Это он определенно со слов китайца. Думаю, врет.
– Прошу прощения… – сказал Вердарский, прежде помалкивавший. – А для чего ему лгать?
Он был совсем молодым полицейским, всего две недели назад служил чиновником стола приключений.
Где и сидеть бы ему еще лет десять, если б не Карвасаров. Мирон Михайлович привечал разночинцев, особенно имевших университетский диплом. Сам он науку проходил на службе, но образованных людей ценил и старался продвигать, елико возможно.
– Это просто, – объяснил Грач. – Коли гостевой книги нет, постояльцев определить затруднительно. И доказать, кто там пропал, тоже. Получается, исков будет немного, а то и вовсе ни одного. А для хозяина такие иски – чистое разорение. Так что показывать книгу ему совершенно невыгодно. Я вам сих историй в свободную минуту расскажу – диву дадитесь.
– Свободных минут у вас не предвидится, – сказал Мирон Михайлович. – Список постояльцев мне нужен как можно скорее. Так что, господа, не задерживаю.

* * *

Выйдя из здания управления, Грач сказал своему спутнику:
– Не робейте, коллега. У вас задание не из сложных. Надобно опросить прислугу этого «Метрополя». С адресами вам квартальный поможет. Покрутитесь там, послушайте. Наверняка полно любопытных, они любят меж собой выхвалиться.
– А может, вместе? – робко предложил Вердарский.
– Ни-ни! Времени нет. Себе я дело потруднее оставил – пущусь по китайской линии.
– Это как? – опешил недавний чиновник стола приключений.
– Помните, что давеча говорил господин Карвасаров? О китайце в «Метрополе», неком Ли Мине?
– Конечно.
– Вот им-то я и займусь. Да, вот что… Не носили бы вы форменный сюртук, коллега. Особенно со столь блистательными пуговицами. Или надеетесь, что мазурики станут во фрунт и примутся честь отдавать?

* * *

Грач свернул в Подъездной переулок. Здесь ощущалась близость мощного железнодорожного узла: сопели паровозы, забиравшие воду, из мастерских разлетался зазвонистый стальной перестук. В воздухе висела тончайшая угольная пыль. Пахло машинным маслом и жарким металлом.
Цепляясь носками за крупный булыжник, Грач прошел переулок почти до конца и добрался до кирпичного двухэтажного дома, покрытого с фасада серой облупившейся штукатуркой. Справа, с торцевой части, была устроена неприметная дверь, которая вела в полуподвал.
Теперь ее створка оказалась чуть-чуть приоткрытой. Толкнув, Грач спустился по каменной лестнице вниз.
Едва он вошел, от стен отлепились беззвучные тени – двое крепких китайцев, с косами, в черных куртках, такого же цвета штанах.
Грач остановился:
– Господин Чен у себя?
Китаец, что казался постарше, внимательно рассматривал гостя.
– Хозяина ждет, – наконец сказал он.
– Веди.
Китайцы поклонились и жестами пригласили следовать.
Прошли длинным и темным коридором, по обе стороны которого располагались помещения без дверей. В глубине, на грязных циновках, вповалку лежали десятки тел. Слышались приглушенные возгласы, шепот, бормотание – бессвязное, как лепет умалишенного. Воздух был пропитан тошнотно-сладким привкусом опия.
Приблизились к комнате, замыкавшей коридор. Один из китайцев почтительно постучал и только потом распахнул дверь.
Комната была обставлена почти по европейскому образцу. За большим столом сидел толстый китаец с лоснящимися щеками и косыми щелями глаз – узкими, как бритвенные порезы.
– Здравствуй, Чен, – сказал Грач, переступив порог. – Я тут мимо шел. Дай, думаю, навещу знакомца.
Китаец поклонился, не вставая. С непроницаемым лицом он разглядывал незваного гостя. Пауза затягивалась.
– Добрый день, – сказал наконец китаец. – Дорогой гость спешит? Или мы сможем воздать должное искусству моего нового повара?
Говорил он на удивление чисто.
– Непременно сможем, – ответил Грач, присаживаясь к столу без приглашения. – Уф, жарко у тебя тут.
Чен что-то коротко сказал своим стражам, и те вышли. Старший перед уходом окинул Грача быстрым внимательным взглядом.
– Как идут дела? – спросил Грач.
Китаец покачал головой.
– Дела нехороши, – сказал он. – Моя работа в убыток. Но я не жалуюсь. Я помогаю несчастным. Надеюсь, в старости меня не оставят без пригоршни риса.
Грач сочувственно покивал:
– Да, жизнь становится тяжелее. А куда подевался твой повар?
– Ли Синь ушел от меня, – грустно сказал Чен. – Теперь он живет в большом доме, где много веселых женщин.
– Это где ж такой?
– В Модягоу.
– А! Заведение мадам Дорис! Понимаю. Но как же ты согласился?
– Я добрый человек. Если меня хорошо просят, я редко отказываю. А Ли Синь просил очень хорошо.
– Да, Чен, – Грач засмеялся. – Ты действительно очень хороший человек. И будешь еще лучше, если покажешь наконец, что состряпал твой кашевар.
Чен улыбнулся и принялся перечислять:
– Вот лебединые крылья. Вот гнезда морской крачки. Горб верблюда с «серебряными ушками»… – говорил он, и пальцы его любовно касались глиняных судков.
– Однако! А это? – Грач показал на отдельно стоящее блюдо, где в желто-коричневом соусе плавало нечто совершенно трансцендентное, украшенное кожурой лимона и лепестками хризантем.
– О! Это у нас называется «Битва дракона и тигра». Лесной полоз запечен в дикой пятнистой кошке. У змеи сперва вырезают кости и желчный пузырь, а кошку… как это?..
– Свежуют, – подсказал Грач.
– Да. Потом долго тушат в особом соусе, рецепт которого мой Ю Фань не скажет никому. Даже под пыткой.
– Ну, под пыткой-то скажет, – заметил Грач, на которого описание блюда не произвело никакого впечатления. – Впрочем, мне все равно. У меня нет своего повара. А вообще я больше блины с салом люблю. Под горькую с ледника. Их, кстати, хорошо в «Метрополе» пекли. А еще кашу гороховую. Как довалюсь до нее – за уши не оттащишь. Эх, жаль, нету теперь «Метрополя». Сгорел он вчера. Да ты небось слыхал?
Чен скорбно улыбнулся:
– Харбин город большой, случается всякое. Я ничего не слышал.
– Это точно, – кивнул Грач. – Харбин большой. Да только постоялые дворы горят все ж не каждый день. В сегодняшних газетах о том только и пишут.
– Я не читаю газет.
– Да, верно, – усмехнулся Грач. – Зачем тебе? Ты и без них все знаешь.
– Не так много, как думает мой гость. Про «Метрополь» я ничего не знаю. Это очень большая беда. Жаль.
– Ты даже не представляешь, насколько  она большая. – Грач откинулся на спинку стула и глянул на Чена в упор. – Гостиница была двухэтажной. Кто наверху жительствовал, всех Господь прибрал.
– Сгорели? – сочувственно спросил Чен.
– Это они после сгорели. А сперва им кто-то головы посворачивал. Очень умело. Прямо как твой повар – утке.
– Если тот дом сгорел, – спросил китаец, – откуда известно про головы?
Он оглянулся и посмотрел назад, на стену, где висела большая китайская картина – с великой Желтой рекой, джонками и восходящим солнцем. Грач знал, что у картины имелось специальное назначение: она закрывала потайное окно, снаружи совсем неприметное. Через него в случае надобности можно очень быстро попасть на улицу.
– Ты, Чен, на пепелище никогда не бывал. Сгоревших человечков не видел. Костяк-то всегда остается. Правда, ветхий – ткни пальцем, он и рассыплется. Однако ж все равно видно, что плечи глядят в одну сторону, а челюсть – в другую.
– Жаль, – повторил китаец. – Надо надеяться, полиция найдет и накажет злодеев.
– Сыщет и покарает, – согласился Грач. – Неукоснительно. И это произойдет быстрее, если ей помогут.
Чен посмотрел выжидающе.
– Хозяин той гостиницы – Голозадов Мартын Кириллович, – сказал Грач. – Темный человечишка. И нелюдимый. Один проживал, а после пожара вовсе исчез. И не найти его, шельму. А из тех, кому он дела доверял, – один только китаец, из местных. Он внизу за стойкой располагался. Вроде как состоял на службе, за порядком приглядывал и гостям вел учет. Не простой, стало быть, китаец. Грамоте разумел. И по-нашему мог, и вашими закорюками карябать умел. Его звали Ли Мин. Да ты, верно, знаешь.
– Нет, – Чен покачал головой. – Вы, русские, думаете, будто в Харбине все китайцы знают друг друга. Это не так. Я никогда не слышал про Ли Мина.
Грач поднял руку и по старой привычке потер мочку уха. Потом хрустнул переплетенными пальцами.
– Ну, на нет и суда нет. Ладно, пора и честь знать. Засиделся я тут. А повар у тебя действительно знатный. Как, говоришь, блюдо-то называется? Которое из змеи да из кошки?
– «Битва дракона с тигром». Очень вкусное и редкое кушанье!
– Понятно-понятно. – Грач глянул на часы и поднялся.
Чен сделал какое-то неуловимое движение, и в комнату тотчас вошли два стража в черном.
– Проводите моего гостя.
Грач мельком взглянул на них и повернулся к Чену.
– Знатный у тебя повар, – снова сказал он. – Не хуже, чем предыдущий. Ты умеешь устраиваться. Все у тебя самое лучшее – и кухня, и опий. Ты очень удачливый человек, Чен.
Тот промолчал и холодно посмотрел на гостя.
– Но везучий человек должен быть осторожным, – продолжал Грач, – всегда найдутся те, кто захочет забрать твой успех. Кстати, мне говорили, будто Ли Мин тоже торговал опием. И не только у себя в гостинице. Еще он сбывал его помаленьку по маленьким лавкам. Ухватистый малый. Только это нехорошо. Если опием начнут торговать на каждом углу, что мы все станем делать?
Китаец молчал. Теперь его глаза уже не были масляными.
Грач сказал задушевно:
– Чен, я никогда не интересовался, откуда ты берешь свой товар. Потому что считал: пакость, которую ты здесь продаешь, не выйдет дальше твоего подвала. А что я должен думать теперь?
– Я не знаю никакого Ли Мина, – повторил Чен. – Я никогда ему ничего не давал.
– Хорошо. Верю. Но, может быть, ты подскажешь, где он мог брать опий? Так сказать, по дружбе.
– Прошу извинить, – ответил китаец, – наверное, я выпил слишком много вина. Моя голова совсем не хочет работать. Сейчас я не могу вспомнить никого по имени Ли Мин. Может, я припомню его позже. Зайди ко мне как-нибудь. Только предупреди заранее. Я распоряжусь насчет тушеной свиной головы. И гороховой каши.
– Ну, и на том спасибо.
Грач вздохнул – и вдруг быстро шагнул к столу. Правая рука его скользнула в брючный карман – и тут же вынырнула, сжимая веский свинцовый цилиндр. Крякнув, Грач рукою, усиленной свинчаткой, коротко и страшно ударил китайца в лицо.
Чена отбросило назад, кровь мгновенно залила разбитые губы.
Черные стражи бесшумно (только зашелестели под ногами циновки) метнулись к столу, но Грач выбросил из-под сюртука левую руку – и на слуг Чена глянул черный револьверный ствол.
– Уйми своих янычар! – крикнул Грач. – Не доваживай до беды!
Однако Чен молчал, и тогда Грач ударил его снова.
Стражи зачарованно смотрели на револьвер в руке русского полицейского. Потом старший остро вскрикнул и выхватил из складок одежды широкий короткий нож.
Тут Чен что-то быстро произнес – и оба стража попятились, отступили к двери, по-прежнему не отрывая взгляда от смертоносной семизарядной машинки.
– Ну, что вскудахтались? – сказал им Грач почти благодушно. – Ничего с вашим хозяином не случилось. Багровина под глазом? Велико дело!
Грач повернулся к хозяину, сидевшему на полу возле стены.
– Что скажешь, Чен? Не припомнишь ли теперь Ли Мина? Или мы продолжим готовить старинное русское блюдо под названием «Бой умного медведя с глупой свиньей»?
Чен поднял веки, провел ладонью по губам и медленно, тяжело кивнул. Потом сказал:
– Про Ли Мина мне ничего не известно, но мой бывший повар знает больше меня…

* * *

Вердарский достал часы, глянул. Стрелки показывали четверть четвертого. Пожалуй, пора возвращаться в управление, писать рапорт о прошедшем дне. Проведенном, надо признать, совершенно бездарно.
Задумавшись, Вердарский шел, наклонив голову, не разбирая дороги. И с ходу уткнулся макушкой во что-то мягкое. Это «нечто» охнуло и сказало:
– Вот курья башка!..
Полицейский выпрямился. Перед ним стоял молодой человек замечательной внешности. В черной бархатной жилетке поверх багряной шелковой рубахи навыпуск, в отутюженных брюках, тщательно заправленных в русские сапоги, которые сияли черным антрацитовым пламенем. На голове – новый картуз с лаковым козырьком. Черные усики расчесаны и напомажены. Словом, молодой человек словно с картинки сошел – был он весь масляно-лаковый, точно детский петушок из жженого сахара.
Окажись здесь Грач, он бы мигом определил род занятий этого красавца, но Вердарский не имел нужного опыта.
– Простите, сударь, – сказал он стеснительно. – Я вас, должно быть, ушиб.
– Пустяки, – ответил лаковый, ощупывая Вердарского взглядом. – А вы что тут делать изволите? По какой надобности?
– Случайно. Я не знал, хотел побыстрее.
– Оно и видно, – сказал лаковый, перемещаясь взором по сюртуку своего визави. – От незнания чего не бывает. Только вот ведь какое дело: за промашки-то свои платить приходится.
– Сударь… – пробормотал Вердарский, отшатываясь. – Я государственный служащий…
– А это нам неважно, – вкрадчиво говорил лаковый, подступая. – Хоть вы мандарин китайский, а будьте любезны…
С этими словами он с силой толкнул чиновника в грудь. Тот отлетел назад и наверняка бы упал, если б не лихаческая коляска, стоявшая позади. Вердарский ударился о нее спиной и затылком. В голове тонко зазвенело, а страх разом вдруг улетучился.
Вердарский вытянул из внутреннего кармана пистолет и мигом навел на лакового.
– Я вас сейчас застрелю!
А тот, наглец, вдруг засмеялся:
– Вы, должно быть, на службе недавно. В управление поспешаете? Ну, Мирону Михайловичу поклон от меня.
Вердарский вздохнул, соображая, как поступить. Однако лаковый, мазнув взглядом по лицу полицейского надзирателя, спросил:
– Уж не о пожаре ль дело расследуете?
– О пожаре… – удивленно ответил Вердарский. – А вы почему знаете?
– Мне ли не знать! Мирон Михайлович, он это любит. Чтоб, значит, человек сам разбирался. Да-с, метод, скажу я вам. Вам, значит, погорелый «Метрополь» достался? Не позавидую.
– А вы сами-то кто будете? – спросил Вердарский, не слишком разобравшись в несколько путаной речи лакового.
– Егор Чимша, Мирона Михайловича старинный знакомец, – лаковый сдернул картуз и шутовски поклонился.
И тут Вердарский догадался.
– Так вы… из наших?.. – прошептал он.
Чиновник слышал не раз, что у жандармских и полицейских чинов имеются свои секретные агенты, в миру совершенно неотличимые от обывателей. Да они и есть обыватели, только жизнь их, некоторым образом, двойная. И, вероятно, очень опасная.
Лаковый с достоинством кивнул.
Теперь Вердарский смотрел на Егора Чимшу с уважением:
– Простите. Тут явное недоразумение.
Он спрятал свой пистолет, пригладил ладонью волосы и глянул на часы. Оказалось, что поход через Кривоколенную похитил без малого сорок минут. Вот тебе и срезал дорогу!
– Торопитесь? – спросил лаковый, вглядываясь в лицо полицейского. – Так это не беда. Это я мигом улажу.
Он повернулся к лихачу, который сидел неподалеку в свой пролетке с дутыми шинами:
– Давай-ка, Еремка, отвези барина в жандармское.
Тот соскочил с козел:
– Милости просим!
Что тут скажешь? Сыщик молча полез в пролетку.

* * *

На следующий день Карвасаров, Грач и Вердарский прибыли к мадам Дорис. Здесь полковник каждому определил поручение. Задание, которое досталось Вердарскому, по его мнению, было пустячным. Требовалось отыскать китайчонка, служившего у мадам Дорис рассыльным.
«Как там его? Юшка? Нет… Юла?.. Нет, все не то. Ага, вот оно: Ю-ю! Однако, имечко».
Пришлось покинуть интересный дом и ехать в Модягоу.
Там он стал свидетелем уличной сценки: толпа местной ребятни обступила какого-то маленького оборванца, мальчишку лет десяти. Кто-то сдернул с него курточку – и Вердарский увидел, что тело мальчишки сплошь покрыто татуировкой. Впрочем, он не был уверен, что сей удивительный оборванец – и впрямь ребенок.
…В фанзе оказалось еще гаже, чем ожидалось. Пол земляной, не слишком утоптанный, соломенными циновками забран. В единственной комнате из мебели лишь две длинных почернелых скамьи. А в воздухе разлит кисло-сладкий запах, незнакомый и неприятный.
Дом, разумеется, пуст.
Вердарский облегченно вздохнул. Как и ожидалось, не оказалось здесь никакого Ю-ю. Можно возвращаться. Впрочем…
– Давай-ка, братец, погляди по углам, – сказал он городовому. – Нет ли чего интересного.
– А что ж тут смотреть? – удивился стражник. – Наготье да босотье одно.
Однако ж снял шашку, пристроил в углу и вслед за чиновником тоже принялся за работу.
Вердарский побродил по фанзе – для виду. Недоставало еще вслед за штиблетами руки изгрязнить! А городовой, видать, привык службу править истово. Ого, как старается! Ну что ж, пускай. Тем лучше.
– Вашбродь, гляньте-ка…
Вердарский с неудовольствием обернулся.
Городовой стоял на коленях. Одна из циновок была перевернута, и под ней в земляном полу виднелось углубление, закрытое деревянной крышкой. Крышку стражник снял и теперь шарил рукой в потайном месте.
– Никак, игрушки…
Он повертел в руках деревянную коробочку непонятного назначения. Коробочка показалась Вердарскому знакомой. Где-то он ее уже видел…
Тут вдруг раздался негромкий щелчок.
– Ой! – сказал стражник.
Он выпустил коробку из рук и смотрел теперь на правую руку. На большом пальце выступила капелька крови.
– Укололся? – спросил Вердарский. – Экий ты, братец, неловкий.
– Голова… – проговорил стражник.
– Что такое?
– Голова улетает…
Больше городовой ничего не сказал. Потянулся к вороту, словно ему душно стало, да и повалился ничком. Левая рука подвернулась, правая откинулась в сторону. Пальцы разжались и выпустили деревянную игрушку.
И тут Вердарский ее узнал. Именно такую видел он у некого козлобородого мужичка, который копался на пепелище злосчастного «Метрополя». Да, точно. Но что за черные колючки выглядывают с боков?
– Боже мой… – прошептал Вердарский и попятился от неподвижно лежавшего стражника.

* * *

Карвасаров повернулся к мадам Дорис:
– Дарья Михайловна, нет никакой надобности тратить время на сценические экзерсисы. Вы точно торгуете опием.
– Откуда вы взяли?
Карвасаров глянул на сидевшего рядом Грача.
– Мне удалось кое-что выяснить, – сказал тот. – Вчера утром к вам прибыли гости. Некий офицер с тремя спутниками. Один по виду железнодорожный чиновник, второй, судя по всему, негоциант, а третий – старше их всех – отставной военный в немалом чине. Все это общество пробыло в зале с час. После офицер отправился в номер к барышне по имени Лулу, а трое спутников (по его же распоряжению) были посажены наверху под замок. Там с кем-то произошли телесные неприятности. И была оказана медицинская помощь. Но мало того: вдобавок скончались двое из ваших людей: официант и упомянутая Лулу.
– Поэтому заведение я намерен закрыть, – докончил Карвасаров. – До прояснения дела. Имею на то полномочия.
Мадам задумалась.
– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Что вас интересует?
– Все относительно упомянутых гостей.
Мадам Дорис снова взяла папироску, мундштук – но курить не стала. Повертела в пальцах и отложила в сторону:
– Офицера я знаю. Это штаб-ротмистр Володя Агранцев. Впрочем, может, фамилия выдуманная. Жил он, верно, в «Метрополе». И у нас здесь часто бывал. А появился с полгода назад. Он фронтовой офицер, говорил, что служил у генерала Келлера в Сибирском корпусе, дрался под Ляояном. Я ему верю. – Мадам помолчала. – Появился у нас он в конце прошлого года, в декабре. И стал постоянным гостем. Мы с ним подружились. А однажды он предложил опий. Эта пакость в моду вошла. Средь гостей, – пояснила она. – Говорили мне, множество раз. Дескать, достань. Обиняком, а в последнее время так и прямо. Да только не хотелось самой искать. А когда Володя предложил – согласилась.
– Понятно.
– Не думаю, что вам действительно все понятно, полковник, – сказала мадам Дорис. – Я ведь предвидела ваше здесь появление. С того самого дня, как ротмистр мне стал опийный порошок возить. Знала, что непременно все выйдет наружу. И, как видите, не ошиблась.
– Похвальная прозорливость, – заметил Карвасаров. – А откуда ваш ротмистр брал свой товар, не знаете?
– Отчего же не знаю? Он не скрывал. Из Петрограда ему возили.
– Кто?
– А вот этого сказать не могу. Знаю лишь, что – дамы. Возили транссибирским экспрессом, в пульманах, в тайниках. Деньгам эти особы счета не знают, моралью не обременены, и потому ничего невозможного для них нет.
Полицейские переглянулись. Грач подумал, что рассуждения насчет морали в этих стенах слушать довольно забавно. Сейчас полковник укажет на это хозяйке.
Но у Карвасарова имелось, видать, особое мнение. Он произнес:
– Отчего это ротмистр после пожара сразу к вам прикатил?
Дорис удивилась:
– А куда ж еще? Здесь у него почти дом. Он, кстати, очень раздраженный приехал. Сообщил, будто на него готовили покушение. И что подозревает он своих спутников. А потому просил подержать их пока под замком.
– Пока?..
– Да. Хотел собственное следствие провести. Сказал – сутки потребуются. Ну а потом…
– Понятно. После происшествия сделалось очевидным, что спутники его ни при чем. Кстати, кто они?
– Постояльцы из «Метрополя». Со сгоревшего этажа.
– Вот оно что… – сказал полковник. – Может, у вас тут опять на него покушались?
– Кто?
«Ох! – мысленно вскричал Грач. – Ай да Мирон Михайлович! Вот уж в точку попал. Кто-то в заведении Дорис хотел докончить начатое в „Метрополе“. Верно! А девушка та, Лулу, должно, подвернулась случайно. Блеск!»
В этот момент раздался стук, дверь распахнулась, и на пороге показался Вердарский. Вид у него был потрясенный.
– Что такое? – спросил полковник.
Вместо ответа Вердарский развернул бумажный сверток, который держал двумя пальцами, и показал странного вида деревянную коробочку с парой заостренных шипов по бокам.

* * *

– Главное – это система, – шептал про себя Вердарский, покачиваясь на сиденье рессорной коляски. – Надо составить систему, а остальное приложится.
Коляска, в которой он ехал, была казенной. Однако не привыкшему к удобствам Вердарскому и она казалась почти совершенством. К тому же, кто сказал, что он всю жизнь станет передвигаться в наемных экипажах? Карьера его в самом начале! Он еще успеет составить и репутацию, и положение. Опыту бы побольше…
Перед тем как отправиться по собственным делам, чиновник для поручений Грач коротко проинструктировал Вердарского. Сказал: найти козлобородого обывателя с китайской игрушкой – дело канительное, но вполне исполнимое. И обрисовал приблизительный план. О-хо-хо…
Вердарский остановился у подъезда мужского Коммерческого училища. Тут сидел торговец с петушками на палочках. Сказал, завидев Вердарского:
– Не хотите сосульку? Нет? Тогда, барин, хоть игрушку купите! У меня вона, всякие бытуют. Кораблик не желаете, в бутылке? Всего пятнадцать копеек! А свисток глиняный? А то еще есть китайские штуки…
– Какие штуки? – переспросил Вердарский. – Откуда?
– Бытует тут один ходя. Торгует рядом со мной. У него хитрые деревяшки: дернешь за бечеву, а они давай скакать да прыгать, будто живые! Для деток, значит. А у вас, барин, есть детки?
– А чего ж он тебе свой товар отдал? – спросил Вердарский, пропуская последний вопрос мимо ушей.
– Так опасается. Тут ведь какое дело, – лоточник показал на сгоревший «Метрополь». – Теперь полиция, известно, начнет виновных искать. А в пожарах кто главный виновник? Китаец! Я сам ему предложил: давай, мол, за тебя поторгую, а ты несколько дней в фанзе своей посидишь без вылазу. Он – умный ходя, послушал. А что? И ему хорошо, и мне прибыток – с каждой игрушки возьму по паре копеек.
Сердце Вердарского забилось быстрее.
«Свидетель! С ним надо поделикатней».
– А ты, братец, давно здесь торгуешь?
– Давненько. Да вам что за дело?
Лоточник прищурился – сообразил, что незнакомый господин товара его не купит.
«Взять разве у него игрушку? Вдруг это след?» – промелькнуло в голове у Вердарского.
Он даже сунул руку в карман, но тут же вспомнил, что денег у него всего восемьдесят копеек. Только на извозчика хватит.
Лоточник заинтересованно следил за рукой Вердарского, которая явно задержалась в кармане.
Возникла пауза, которую нарушил посторонний голос, отчего-то показавшийся знакомым:
– Почем петушки?
Этот невинный вопрос вызвал удивительную перемену в лоточнике: он съежился и словно врос в тротуар.
Вердарский оглянулся – перед ним стоял молодец в алой рубахе и брюках, заправленных в сверкавшие черным пламенем сапоги. На черной бархатной поддевке сияли серебряные пуговки. Это был тот самый лаковый щеголь, Егорка Чимша. Вердарский знал теперь, что это никакой не агент, а – конокрад и вообще темная личность.
– Ого! – сказал он, увидав Вердарского. – Да это опять вы! Чуть свет, а уже на ногах?
– Служба.
– Понимаю, – кивнул Чимша. – Снова по той же надобности или еще что? Подмогнуть чем не надобно?
И в самом деле помог – сторговал для Вердарского китайскую игрушку.
– А не угодно ли, подвезу? – спросил он, когда Вердарский спрятал самоделку.
– У меня служба.
– Да вижу, – ухмыльнулся Чимша. И подмигнул: – Служба у вас, ваше благородие, просто на зависть. Мне бы такую. Уж я б там развернулся!
– Где? – машинально спросил Вердарский.
– Известно где – у мадам Дорис, – ответил Егор Чимша и захохотал, очень довольный произведенным эффектом.
Вердарский сперва сконфузился, а потом и задумался: как быть? С одной стороны, этот Чимша – элемент уголовный. Приятельствовать с таким субъектом для полицейского, наверно, непозволительно. (Надо бы после спросить у Грача.) А с другой – в позу становиться уж поздно. Да и, пожалуй, попросту глупо.
Чимша свистнул, из-за угла выкатился новенький экипаж, на пружинах. И через пару минут Вердарский уже катил прочь, слушая веселую болтовню Чимши.
– Стало быть, Мирон Михайлович новым порученьицем снарядил? И как оно вам? – спросил Егор.
Вердарский захлопал глазами. Что тут отвечать? Неплохо бы поставить наглеца на место, да только как это сделать, если сам вояжируешь в его экипаже?
Чимша засмеялся:
– Да нет, это я так, разговору ради. Понимаю – секрет. Егор Чимша в чужие дела не лезет. Если помочь – пожалуйста. А так – ни-ни, упаси Бог!
Вердарский глянул на него и подумал – а вдруг этот щеголеватый конокрад и есть тот самый счастливый случай, что в сыщицком деле главнее всего? Тогда не грех и воспользоваться предложенной помощью.
Чимша, словно уловив ход мыслей помощника надзирателя, сказал:
– Вы небось обо мне прежде справлялись. Так что теперь имеете представление, что я за птица. Это правильно. Только не думайте, что если вы в сыскной, а я с фартовыми дела делаю, так мы друг на друга должны волками глядеть. Нет, сударь, нам надобно ладить между собой. Это куда как полезней.
«Надобно ему рассказать, – подумал Вердарский. – Вдруг и впрямь поможет? Если разобраться, чем я рискую? В конце концов, важен сам результат. Да и не узнает никто…»
Некоторое время он еще успокаивал себя подобным образом, но, в сущности, уже решился. Потом выбрал момент и рассказал Егору Чимше, отпетому уголовнику, о последних событиях, знать о которых тому было вовсе не обязательно.
Будь рядом Грач – тот бы в два счета растолковал Вердарскому ситуацию. Объяснил бы, что такие фигуры, как Егорка Чимша, ничего и никогда не делают без личной для себя выгоды. И надеяться на их лояльность – все равно что к гулящей девке свататься.
Но Грача поблизости не было, а имелся один только кучер, который в беседе, понятное дело, участия не принимал.
– Ловко! – восхитился Чимша, когда Вердарский закончил рассказ. – Стало быть, всех-всех на том этаже порезали? Очень ловко. Я и не знал.
Он о чем-то задумался. Пауза затянулась, и Вердарский стал вертеться по сторонам. Туман понемногу рассеялся. Уже и лица прохожих было видать на той стороне улицы.
Вот проскакал чей-то вестовой. С металлическим дребезгом прополз ярко-зеленый мотор, обдав бензиновым духом. Потом показалась открытая коляска. В ней сидела молодая дама в платье чудесного персикового цвета. В руках – изящный японский зонтик. Шляпка с почти прозрачной вуалью.
Когда они поравнялись, дама глянула на Вердарского, и тому в этом взгляде почудилась некоторая таинственность. Он даже вздрогнул. Но дама быстро отвернулась. И даже трудно сказать, был ли тот взгляд на самом деле.
– «По вечерам, над ресторанами…» – прошептал Вердарский. – Как там дальше у Блока?..
– Вы это о чем? – спросил Чимша.
– Так.
Этот скупой ответ отчего-то очень развеселил Егора, и Вердарский, глядя на него, тоже рассмеялся. Настроение заметно улучшилось.
Потом Чимша сказал:
– Того, с козлиной бородой, нетрудно сыскать. Дам я вам адресок. Карандашика нету?
Вердарский вытащил казенный блокнот и карандаш в желтой оправе.
– Держите, – проговорил Чимша, накалякав несколько строк. – Это в «нахаловке». Есть там одна старая ведьма. Вы с ней построже. Прикрикните в случае чего. А лучше покажите ей вот что…
С этими словами он ухватил верхнюю пуговицу на своей бархатной поддевке, дернул. И оторвал.
– Держите.
– Зачем?!
– Берите, берите.
Вердарский повертел пуговицу в пальцах.
– Это вам вместо казенной бумаги, – сказал Чимша. – Лучше всякого пропуска будет. Только покажете нужному человеку – и к вам полное расположение. Вот, видите, буковки здесь оттиснуты?
Вердарский пригляделся: на гладкой пуговке и впрямь был выдавлен вензель в виде двух переплетенных букв «Е» и «Ч».
– Другой такой нет! – хвастливо сказал Егор. – Мне по заказу делали.
– Обратно возьмите, – Вердарский протянул пуговицу законному владельцу. – Я уж как-нибудь сам…
– Спрячьте. Пуговка ко мне возвратится. А вам пока с ней будет сподручней. Но, чтоб по справедливости, вы мне свою тоже отдайте.
Вердарский и глазом моргнуть не успел, как форменный его сюртук лишился одной из деталей.
– Ого! – сказал Чимша, катая по ладони захваченную латунную застежку. – Знатно блестит. Кирпичом драили? Поздравляю. Вас только за одни пуговицы должны непременно произвести в генералы! Бывают, слыхал я, статские генералы. Верно иль брешут?
Вердарский с трепетом посмотрел на ткань сюртука, откуда торчали обрывки ниток.
«Надо было слушать Грача, – подумал он тоскливо. – И чего это ради я снова в мундир вырядился?»

* * *

Грач между тем ломал голову: как проверить транссибирский экспресс на предмет поимки курьеров – опийных торговцев? Дело тонкое, чуть ошибешься – скандала не избежать. Нужно так все устроить, чтоб курьер от товара не успел избавиться.
Рассудил: курьер – женщина. Надобно, чтоб она свой тайник сама, добровольно открыла. Чем бы ее напугать?..
И придумал.
По его приказу железнодорожные жандармы подсели в экспресс на пути следования. И, с помощью поездной бригады, в фирменном пульмане (в общем вагоне барышня из Петрограда вряд ли поедет) пустили за обшивку вагона… тараканов, собранных в короткое время по близ расположенным деревням.
Эффект превзошел все ожидания.
Дамочку действительно взяли с поличным (надо еще разобраться, что за штучка такая). Товар оформили как положено. Но не обошлось без досадных накладок: жандармский офицер в поезде недоглядел, возникла перестрелка. В итоге погибли полицейский и пассажир – да не простой, а весьма именитый. Отпрыск рода Путилинских, знаменитых на всю страну миллионщиков.
Поэтому на докладе у Карвасарова Грач чувствовал себя не слишком уверенно.
– Вот что я тебе скажу: авантюрист ты, братец. Как есть авантюрист. Надо ж додуматься – тараканов под вагонный потолок запустить! Да на что ты только рассчитывал? Чаял, что они опий унюхают, так?
– Господь с вами! – воскликнул Грач, несколько сбитый с толку после нежданного реприманда. – Это даже обидно слышать-с. Известно, таракан – не легавая, след не возьмет. У меня особый  расчет имелся.
– Какой расчет?
– Я так полагал: сперва пустить по вагонам проверку, под видом железнодорожных работников. Вроде как незначительная техническая неисправность, требуется устранить. И в первую очередь классные пульманы осмотреть. Пройтись по купе, приглядеться. А если обнаружится подозрительное лицо – ну тогда и задействовать этих шестиногих пленников. Они, маньчжурские, уж очень шумливые! Обыкновенным пассажирам до этого дела нет – а вот курьер, думаю, непременно насторожится. А потом и проверит, все ли в порядке. Это я потому так решил, что, по нашим же данным, выходило, будто курьер – непременно женщина.
– Помню.
– Вот на том и строился замысел! Женщина – существо нервическое. И если что непонятное обнаружит, захочет дознаться до правды. В нашем случае сие означает следующее: курьер заглянет в тайник. Вот тут-то ее и поджидает сюрприз! – Грач откинулся на спинку стула и счастливо рассмеялся. Но, глянув на полковника, вновь передвинулся вперед и продолжал:
– Представьте себе картину: открывает наша дамочка секретную крышку, а из-под нее – ворох усатых безбилетников! Какая тут устоит, какая не вскрикнет? Это уж просто железные нервы надо иметь. Опять же – неожиданность. Вскричит, думаю, точно. А наши розыскники – тут как тут!
Полковник поморщился.
– Гладко было на бумаге… – сказал он.
– Мадемуазель и впрямь необычная, – заторопился Грач. – Мы с ней уже побеседовали. Да-с, удивительная женщина. Признаю: были у ней все шансы проскочить нашу проверку.
Карвасаров подвигал бровями туда-сюда и сказал:
– С победными реляциями повременим. Курьер пойман, но это еще даже и не полдела. Надобно заставить его покупателя выдать. Может, это искомый нами «кавалерист», а может, и нет.
Полковник замолчал, забарабанил пальцами по столу.
Грач счел за лучшее рта пока не раскрывать.
– Вот тебе новое задание, – сказал Карвасаров. – В кратчайший срок подведи дамочку к признательным показаниям. Где брала опиум, у кого. Кому везла. Имена, адреса. Словом, все. Нам нынче нужна сеть, и самая мелкоячеистая. Коли свяжем такую – никуда «кавалерист» не денется. И еще: узнай, куда там наш свежеиспеченный Видок запропастился. Это я о господине Вердарском. Запил, что ли? Со вчерашнего дня ни слуху ни духу. Я уж начинаю жалеть, что перевел его из стола приключений.

* * *

В «нахаловку» Вердарский отправился сразу, едва распрощался с Егором. Не пешком – в коляске. Неплохой экипаж, совсем новый. Главное преимущество в том, что платить за него вовсе не надо – так как предоставлен он лошадиным барышником Егоркой Чимшой.
Но случилось неожиданное: из-за угла, со стороны Большого проспекта, на всем ходу выскочила коляска. Кучер Вердарского закричал, осаживая, да было уж поздно – чужой экипаж с ходу налетел на лаковую коляску, в которой сидел полицейский чиновник.
Остановились.
Кучер Вердарского спрыгнул наземь, оглядел экипаж. Увиденное ему совсем не понравилось, и он немедленно начал браниться. Вердарский, переживший известный испуг, со своей стороны тоже хотел было задать глупому ваньке жару. Но глянул на сидевшую в коляске особу – и передумал.
Это была та самая молодая дама, которую он видел несколько часов назад, когда ехал еще вместе с Чимшей. Никаких сомнений, она – персиковое платье, изящный японский зонтик в руке. А лицо по-прежнему скрывает шляпка с вуалью.
Сердце у полицейского чиновника застучало сильнее. Он прикрикнул на не в меру разошедшегося кучера, спрыгнул наземь. Представился самым учтивым образом и поинтересовался, не надо ли помощи.
Помощь не требовалась, однако и продолжать поездку молодая дама уже не могла: заднее колесо ее экипажа от удара соскочило с оси. Ну, тут выход сам собою напрашивался.
Вердарский вполне светски спросил, куда направлялась незнакомка, и спустя несколько минут они вдвоем уже катили прочь от места досадного происшествия.
Надо признаться, что Вердарский никогда не был особенно смел с женщинами, тем более с незнакомыми, и в разговоре частенько терялся. Но тут – о чудо! – все получалось как-то само собой, очень естественно. Через самое непродолжительное время (а направлялась его нынешняя спутница за покупками в Китайский квартал, и потому путь предстоял неблизкий) они уже вовсю болтали, словно старинные знакомые. Пару раз Вердарский, будто ненароком, даже стиснул локоть прелестной дамочки. Вольность осталась без последствий – новая знакомая то ли не заметила, то ли не обратила внимания.
Звали ее Елизаветой Алексеевной (сообщив это, она тут же рассмеялась: будто императрица!), в Харбине уж девять лет. И – увы! – замужем.
Впрочем, последнее обстоятельство оказалась упомянуто вскользь, и у Вердарского зароились в голове весьма нескромные мысли. Признаться, было отчего: Лизонька (так он мысленно ее окрестил) была чудо как хороша. Вуалетка не мешала разглядеть ее миловидное нежное личико, а голосок был просто обворожителен!
Словом, когда коляска свернула в Китайский квартал, оба чувствовали себя так, словно были знакомы не первый год. Тут подоспело время прощаться. Вердарский помог даме сойти, прильнул губами к перчатке и прошептал неизбежное:
– Когда я смогу вас снова увидеть?
Однако ответ был неожиданным:
– Можно нынче же, – просто сказала Лизонька и, немного смешавшись, добавила: – Если вам, конечно, удобно.
О да, ему было очень удобно!
Но сейчас же возник новый вопрос: где?
Вердарский, набрав в грудь побольше воздуху, сказал:
– В «Эмпириуме», я слышал, неплохо.
Сказал – и испугался. Вечер в этом роскошном ресторане стоил месячного его жалованья.
Лизонька, умница и деликатнейшая душа, на этот пассаж только рассмеялась. А потом непринужденно проговорила:
– Ах, я не люблю ресторанов. Там всегда шумно. А знаете, приходите ко мне ввечеру. Я велю чай приготовить. Посидим по-простому.
Вердарский несколько смешался:
– Что же муж… не станет ли возражать?
– Он третий день как во Владивостоке, по служебной надобности. А прислугу я отпущу, нам никто не станет мешать.
…К дому на Оранжерейной Вердарский прибыл раньше на целую четверть часа. Вышел, оставив в коляске роскошный букет, прогулялся по тротуару. Вынул из жилетного кармана часы.
Пожалуй, пора.
Дверь распахнулась, и полицейский чиновник увидел свою новую пассию.
– Ах, вы без опозданий! Как мило. Прошу.
Поднявшись, миновали две комнаты и вошли в третью, которая, судя по обстановке, служила хозяину кабинетом. Шли молча – Лизонька только улыбалась, поглядывая на гостя, а сам он не мог придумать ничего остроумного или, по крайности, занимательного. На всем пути не встретили ни души – похоже, хозяйка уже отпустила прислугу.
Но, оказавшись в кабинете, Вердарский снова пришел в смущение. Он не мог взять в толк – отчего их свидание происходит среди скучных книжных корешков и казенной кожаной мебели?
– Я сейчас, – сказала Лизонька. – Только прежде хочу вас кое с кем познакомить.
На это Вердарский ничего не успел ответить. В дальней стене раскрылась маленькая дверь, которую он сразу и не заметил, и в комнату вошел китаец. Невысокого роста, с непроницаемым лицом. Но внешность занимательная: у левого виска рубец, а левое же ухо вовсе отсутствует.
Китаец показался Вердарскому смутно знакомым – он уже видел его прежде, да только где?
Прерывая эти размышления, китаец шагнул ближе, поклонился и сказал на вполне правильном русском:
– Добро пожаловать, господин полицейский. Прошу садиться.
Вердарский недоуменно посмотрел на Лизоньку – что это, шутка? – но та, обворожительно улыбнувшись, сказала: «Я вас оставлю, чтоб не мешать», – и тут же упорхнула из комнаты.
– Меня зовут Синг Ли Мин, – китаец поклонился.
– Как? Синг Ли… Да, но позвольте!.. – вскричал Вердарский и тут же осекся. Он вспомнил! Это был тот самый ходя, коего искала вся харбинская полиция! Теперь – только бы не спугнуть. Может, удастся взять его и отвезти в департамент? Вот будет удача!
«Дурак, – произнес вдруг где-то внутри тонкий и отчего-то очень знакомый голос, – какой, к черту, департамент? Это ловушка! Это все подстроено, и ты сейчас в ужасной опасности!»
– Вы думаете понять, знакомы мы или нет? – спросил китаец и снова поклонился. – Нет, думать не надо. Мы с вами не быть знакомиться. Но я вас знать. Прошу садиться, – повторил он.
Вердарский послушно сел. Во рту пересохло.
– Я хочу, чтобы вы посмотрели один человек, – сказал Ли Мин. – И потом ответить на один вопрос. Пожалуйста.
– Хорошо… – пробормотал Вердарский. – Давайте. Но все это так странно…
Китаец наклонил голову, словно соглашаясь, потом прищелкнул пальцами, и из уже упомянутой двери выскользнул еще один человек. Он был очень маленького роста, почти карлик. Человек вышел из тени и подошел ближе, и Вердарский понял, что это ребенок, раскосенький мальчик лет десяти.
– Вы помнить этого маленького человека? – спросил Ли Мин. – Это такой мой вопрос. Ответьте, пожалуйста.
Вердарский покачал головой.
– Нет.
Ли Мин подал знак мальчику, и тот вдруг отколол номер: мигом скинул с себя куртку и просторные бумажные штаны, оставшись почти нагишом – в одной только повязочке на бедрах.
– А теперь? – спросил упрямый Ли Мин.
Вердарский хотел было вновь отрицательно покачать головой, но присмотрелся – и вдруг ахнул. Все тело мальчика было покрыто разноцветным узором – наподобие тех, какими любят украшать себя моряки да каторжники. Только эти были куда как занятней.
Ай да мальчик!
Впрочем, позвольте… Разве бывает у мальчиков такая мускулатура? А эти шрамы на груди? Да и сама кожа вовсе не так свежа и упруга, как бывает в детстве.
Нет, понял Вердарский, никакой это не ребенок, а взрослый человек, каким-то непостижимым образом сохранивший детские пропорции. Если присмотреться, станет ясно, что ему уже немало лет. Может быть, куда больше, чем самому Вердарскому. Не исключено, что это вообще старик…
И тут он вспомнил.
Это был тот самый человек, которого он видел давеча в Модягоу. Да, вне всяких сомнений. Его еще дети дразнили. А потом он убежал. Но… что все это значит?
Китаец Ли Мин, внимательно следивший за полицейским чиновником, угадал этот вопрос – должно быть, он отразился у Вердарского во взгляде.
– Вы вспоминать, – утвердительно сказал он. – Вы видеть этого человека раньше, а теперь вспоминать.
Отрицать Вердарский не стал. Да и к чему?
Навернулся вдруг на язык вопросец, который вообще-то следовало с самого начала задать: откуда этот ходя знает, что сам Вердарский служит в полиции? А потом и еще одна мыслишка на ум пришла – о небольшом черном пистолете. Пистолет преспокойно лежал во внутреннем кармане сюртука.
Но он не успел его вытащить.
В этот момент Синг Ли Мин произнес какое-то короткое и незнакомое слово.
Услышав его, коротышка выхватил из своей повязки тонкую трубочку и быстро поднес ко рту. Жест сей был очень знакомым – Вердарский и сам в не столь отдаленные гимназические времена баловался таким образом, обстреливая товарищей из бумажной трубки лущеным горохом.
Но коротышка не стал плеваться горохом. Он коротко дунул – и что-то кольнуло полицейского чиновника в шею. Вердарский хотел поднять руку, чтобы пощупать, – но отчего-то рука не послушалась. Внезапно накатила жуткая слабость. Он покачнулся, ступил назад, к кожаному дивану. Опустился на него, однако диван волшебным образом исчез. В глазах стало черно, и Вердарский вдруг ощутил, что летит, летит сквозь эту бесконечную черноту…

* * *

Вот так обстояли дела. Теперь, рассказав о них вкратце, можно вернуться к текущим событиям.
…Ветер в районе Пристани – порывистый, с запахом тины и китайского пресного хлеба – задувает прямо в лицо. Ворошит конские гривы, взметает юбки бабам – а их среди собравшихся любопытных, пожалуй что, большинство. Шевелит рогожу, которой прикрыт печальный груз на двух унылых казенных дрожках.
– Когда обнаружили? Кто? – спросил Грач у топтавшегося сзади квартального.
– Так что в пятом часу, – ответил тот. – Бабы на реку шли, белье полоскать. Видят – в заводи мешки на воде качаются. Им бы, дурам, сразу людей кликнуть. Так нет, сперва сунулись сами. Будет теперь воспоминаньице на добрую память. И то сказать – страховитое зрелище. Ну да вы и сами увидите.
– Где следователь? – хмуро спросил Грач.
– Послали уже. Да навряд ли скоро прибудет, – ответил квартальный. И пояснил: – Женатый он, второй месяц.
Его молодцеватость и словоохотливость были вполне объяснимы: на должность квартальный надзиратель был поставлен недавно, исправлял ее всего вторую неделю, так что спрос будет с участкового пристава. От этого квартальный испытывал приподнятость настроения – если вдруг он дело раскроет, то и заслуга его. А коли нет, то ответ-то держать начальнику. Обыкновенно бывает в точности наоборот, однако сейчас налицо исключение, которое, как известно, лишь подтверждает правило.
Но вот Грач был недоволен. Поднял его дежурный ни свет ни заря. А ноги-то не казенные, от вчерашнего не отошли. Это когда за опийной курьершей гонялись. Теперь бы выспаться всласть иль вовсе испросить выходной. А что? Заслужил. И тут на тебе – в шесть утра изволь подыматься и катить чуть не на край света! Да и вообще, пара утопленников в мешках – невесть какая редкость. Могли бы вполне подождать, когда присутствие начнется, – им теперь некуда торопиться.
Но курьер, прибывший от дежурного, сказал, что дело срочное, непростое, и сыскная полиция непременно нужна.
Ничего не поделаешь, пришлось собираться. Хорошо хоть казенную коляску прислали.
Кроме двух городовых и квартального (это не считая любопытных), был здесь судебный доктор – угрюмого вида господин с заспанным лицом. Доктор оказался незнакомым. Неудивительно: теперь многие из судебных медиков поступили к Колчаку в войско. Там намечалось настоящее дело. А здесь что? Рутина. Да и перспектив никаких.
Сей доктор держался индифферентно, засунув руки в карманы длиннополого сюртука, и всем своим видом показывал: «По собственному почину и пальцем не шевельну».
Хорош эскулап, нечего сказать.
– Чего встали, открывайте, – буркнул Грач, подходя ближе к первым дрожкам.
Городовые сдернули с них рогожу. Толпа ахнула, подалась вперед. Бабы закрестились. Одна молодка даже сомлела – ее, обмякшую, на руках потащили к реке.
Но Грач увиденного пугаться не стал. Всякого насмотрелся. Хотя и неприятно, конечно.
На дрожках лежал труп. Мужской, в форменном сюртуке, залитом кровью, безобразно испорченном. Но все-таки вполне узнаваемом. Да что там сюртук! И сам труп был далеко не в порядке – голова покоилась отдельно, уложенная между ног и прикрепленная там веревками за уши. Она таращилась на окружающих из-под прикрытых век – вроде как с осуждением. В общем, было отчего размориться неподготовленному человеку.
Но даже и без головы Грач бы признал убиенного – по сюртучку полицейскому. Именно в таком любил щеголять бывший чиновник стола приключений Вердарский. Хотя для дела этого вовсе не требовалось.
– Ну, – сказал Грач квартальному, который несколько побледнел, хотя и старался держаться, – пойдем, взглянем, что там еще.
На вторых дрогах – та же картина. Труп на спине, голова меж ног. Спутанная борода уставилась в лазоревое июньское небо. Но личность незнакомая. По виду – то ли крестьянин, то ли извозчик.
– Кто это? – спросил Грач у квартального. – Установили?
– Никак нет, – отвечал тот. – Не успели.
– Ну так установите!
– Слушаю. И второго, который вроде чиновник, тоже?
– Не надо, – мрачно ответил Грач. – Этого знаю. Из наших.
– Господи… – прошептал квартальный, сдернул фуражку, перекрестился и сочувственно посмотрел на первые дроги.
«Не будет у него карьеры, – мельком подумал Грач. – Впечатлителен больно. Да и не в меру жалостлив».
– Что скажете? – спросил он, подходя к судебному доктору.
Тот пожал плечами:
– Несомненно, хунхузы.
– Кто? Убитые?
– Да нет. Я имею в виду, это работа хунхузов. Несомненно. Жестокость потрясающая.
– Весьма ценное наблюдение, – желчно сказал Грач. – А что можете сообщить по поводу способа убийства? А также его давности?
Доктор снова пожал плечами:
– Я покамест осмотра не проводил.
Грач, сдерживаясь, проговорил:
– Вы, сударь, верно, у нас недавно. И оттого порядков не знаете. Так вот, имейте в виду: вашей первейшей задачей есть установление причины смерти потерпевшего – и сопутствующих обстоятельств, а не построение следственных версий. На то у нас иные специалисты имеются. Вы это учтите, ежели думаете на службе остаться.
Доктор вспыхнул, руки из карманов убрал и намерился что-то сказать, но Грач слушать не стал. Повернулся, поискал глазами квартального.
Тот словно ожидал: тут же подбежал, вытянулся. Хотя, сказать по строгости, Грач вовсе не был ему начальством.
– Ты вот что, – велел ему Грач. – Тех, кто трупы нашел, здесь оставь и перепиши. Остальных – в шею. Это первое. Дальше: тела осмотреть, список вещей составить. И – мне. Пошли стражников с бреднем, пусть заводь прочешут. Да как следует! Более нам сюрпризы без надобности. И еще: пусть твой помощник возьмет пару городовых да пройдется по окрестным домам, поспрашивает – не видел ли кто чего подозрительного?
– В шею – это мы мигом! – ответил квартальный. – Я бы и так отправил, да вас дожидался: вдруг понадобятся. А коли нет – сейчас всех разгоню!
– Ты погоди, – Грач поморщился. – В шею вы все горазды. Ты про остальное-то понял?
– Так точно, – ответил квартальный. – Там, за мыском, – он показал в сторону Сунгари, – мои молодцы уже щупают дно кошками да баграми. С лодок. Будьте уверены: воробья дохлого не пропустят. А свидетелей я переписал, первым делом. Вот они где у меня, – квартальный протянул Грачу новенький блокнот в дешевой клеенчатой обложке. – И помощник по домам опросы проводит. Правда, один. Городовых я ему не давал. Да и зачем?
– Затем, чтоб не поплыл твой помощник по реке на этакий вот манер, – сказал Грач, показывая рукой на дроги.
– Понял… – Квартальный махнул рукой и побежал, придерживая на ходу шашку.
«А может, и получится толк из него», – Грач посмотрел на широкую, перечеркнутую ремнями спину.
Раскрыл блокнотик квартального, пролистал. Тот, надо сказать, был почти что пустой. Где ж этот список? Ага, вот: Щеголькова Матрена, Точилова Настасья, Концевая Антонина… И дата проставлена: 21 июня. Сегодняшнее число.
Эти бабы и обнаружили, стало быть.
Грач огляделся.
Любопытных поблизости не наблюдалось – квартальный быстро исполнил дело. В сторонке, ближе к реке, сидели на травке три бабы в платках. Видать, из списка, те самые. Рядом, опустившись на корточки, томился бездельем стражник.
Грач подошел ближе.
Бабы вполголоса болтали между собой. Наряду с обыкновенными, положенными по случаю словами, слышалось еще одно, незнакомое.
Грач, привыкший не упускать странностей, навострил уши. Он быстро понял, что после нынешних переживаний бабы пустились вспоминать похожие случаи.
– …а нашенский Козьма потому и спасся, что амулет свой заветный хранил при себе, – говорила одна из баб, что постарше, продолжая начатое. – Когда на него те варнаки напали, так он троих один уложил. Виданное ли дело!
Товарки согласились, что дело невиданное, и подвигу такому весьма удивлялись. По всему, в недавнем прошлом безвестный Козьма был далеко не бойцом.
– А все он, амулет, – продолжала первая. – Козьма его завсегда при себе держит, даже и спать рядом кладет.
– Спать-то он кладет рядом Матрену-тихоню, когда Фролушка ейный в отлучке, – снасмешничала другая. Платок у нее сполз на плечи, и показалась коса, уложенная на малороссийский манер вокруг головы.
– Дура, – сказала первая. – Только это и на уме. А хоть бы и Матрену – тут все одно к одному. Потому как амулет у него из шишкарника, для сердечного приворота тоже первое средство. Для всего хорош амулет: и от черного глаза, и для торговой удачи, и в любовных делах. Только достать его – ой-ой-ой как трудно!
– Мне бы такой… – мечтательно протянула третья. – Где ж найти-то?
– Дура, – сказала ей первая. По всему, это было ее любимое слово. – Корень шишкарника не всякий найдет. А коли найдет – так вряд ли достанет. Когда из земли его тянут, шишкарник человеческим голосом плачет. А кто вытянет, тот не жилец.
– Страсть-то какая… – поежилась вторая.
А третья спросила:
– Как же тогда его добывают?
– А вот как: сыщут корень, место наметят да придут на закате с собакой. Шишкарник за листья к ошейнику вяжут, а поодаль кидают кость мозговую. Собака за нею метнется – корень веревкой и вытянет. А после сама издохнет, потому как шишкарник непременно того накажет, кто его из земли вынул.
– Ой! – пискнула вторая и натянула платок.
А третья с ленцой молвила:
– Брешут поди. А ты, Матрена, враки все подбираешь.
– Брешут? – Первая баба даже привстала. – А что Козьма наш новый дом поставил, собственный выезд завел да работников нанял – тоже, по-твоему, брешут? Это Козьма-то, каковой третьего года еще был первый на реке забулдыга и бражник! А теперь эвон как зажил – безнужно, и рожу наел – кровь с молоком! А что девки к нему ночным бытом шастают, да еще меж собой чуть не дерутся – это что, тоже все враки? Да ведь недавно с Козьмой и поздороваться было зазорно!
– По-твоему, из-за чего он так вознесся? – спросила третья. – Неужто из-за амулета?
– Конечно! Это шишкарников корень удачу принес. Мне сказывали, из того корня режут человечью фигурку и всюду с собою носют. Снаряжают, будто дите, в крохотные одежки, всячески холят и даже трапезовать с собой садят на почетное место.
– Ска-азывают ей… – лениво протянула третья. – И кто ж это, ответь-ка на милость?
– А это не твоего ума дела, – спокойно отозвалась Матрена. – Хошь – верь, хошь – нет. Твое дело. Да только про сей корень чудесный даже в Писании сказано. Его там мандрагоровым яблоком называют, или попросту мандрагорой.
Тут стражник, сидевший поодаль, заметил подошедшего Грача. Поднялся, усмехнулся в усы.
– Вот заливают, – сказал он чуть смущенно. – Тут такое дело, а им только языки почесать. Одно слово – бабы…
Грач на это ничего не ответил. Приказал рассадить поодаль и тут же, на месте, быстро опросил каждую. Сказанное записал (впрочем, записывать было особенно нечего) и велел назавтра явиться в присутствие, к судебному следователю. Это он уже делал чужую работу, но ему страшно хотелось отправиться побыстрее домой – попарить ноги горячей водой. А коли заявится следователь (по всему, с минуты на минуту должен прибыть), так непременно начнется новая канитель, и тогда воленс-ноленс придется торчать тут самое малое до полудня.
Особого приглашения не потребовалось: бабы подхватились прочь от страшного места – доносить жутковатые подробности по дворам, своим да чужим. Грач проводил их взглядом.
– Бабы!.. – с чувством повторил стоявший рядом стражник и даже сплюнул наземь. – Мандрагору какую-то приплели… я б на месте ихних мужей поучил бы кнутом. Или хотя б волосник попортил.
– Ну-ну, герой, – сказал ему Грач. – Развоевался. Я тебе покажу кнут. С бабами сражаться – не хунхузов ловить. Тут из вас любой себя молодцом держит.
– Оно конечно, – мигом согласился стражник. – Это я так, к слову. Баба – существо темное, недоразвитое. Чего с нее взять! А только, ваше благородие, и среди мужиков такие встречаются, что будут похуже деревенской наседки.
– Это ты о ком?
– Да есть тут один… Доктор. На Пристани частенько бывает, баб наших пользует. Сказывают, что и плод вытравить помогает, ежели срок невелик, – добавил шепотом стражник. – И при том все у местных выпытывает.
– О чем же?
– Про всякие волшебные снадобья, про коренья разные, бабкины обереги. Которые якобы особенную силу человеку дают, а то и от любых недугов излечивают. Тьфу! А еще образованный человек! Что скажете, ваше благородие? Разве ж не стыдоба? Вот бы кому хвост-то прижать!
– Да, – рассеянно подтвердил Грач. Он заметил, что судебный врач стоит возле первых дрог, придерживая там что-то левой рукой, и свободной подает ему знаки.
– Что у вас? – спросил он, подходя вплотную.
– А вот! – Врач хищно улыбнулся. – Можете полюбоваться.
Он приподнял голову Вердарского, которую довольно бесцеремонно держал за волосы, и ткнул окровавленным пальцем куда-то под подбородок:
– Видите?
Грач ничего не видел. Он смотрел в мертвые глаза злополучного чиновника стола приключений. Казалось, тот глядит на старшего товарища с укоризной – дескать, не научил ты меня самому главному!
– Да вот же! – повторил врач. – Игла, или древесная колючка. Прямо в яремной вене. А крови-то нет-с… Любопытно?
– Очень, – мрачно ответил Грач.
– Вы, верно, не поняли, – сказал судебный медик. – Его этой колючкой убили. Вне всяких сомнений. А голову отделили позже. Это тоже вне всяких сомнений. У второго, кстати, такая ж картина. Анализ яда я проведу позже. Теперь уяснили?
– Да. Не забудьте прислать результат вскрытия.
Грач направился к казенной коляске. На ходу он сообразил, что доктор явно пародировал его собственные недавние слова. Но этот реприманд нисколько не взволновал – настолько удивительной была новость. Отравленная колючка в качестве орудия убийства – штука сама по себе до крайности необычная. А в сочетании с отчленением головы получается просто фантастика.
– Постойте! – окликнул его судебный врач, когда он отошел на десяток шагов. – Я обнаружил еще кое-что!
Пришлось вернуться.
Эскулап показал на дрожки, где лежало тело несчастного Вердарского.
– Поглядите-ка на его левую кисть.
Рука была на первый взгляд самой обыкновенной. Только стиснута в кулак, да так сильно, что ногти впились в рыхлую, бумажного цвета ладонь.
– И что?
– В кулаке что-то зажато, – пояснил врач. – Я сам доставать не стал. Это уж ваша прерогатива.
Грач бестрепетно, один за другим, разогнул мертвые пальцы. На свет явился маленький предмет, похожий на потемневшую запонку. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это пуговица. Весьма занятная, серебряная, а поверху вытеснен вензель. Только букв не разобрать.
Грач достал складную лупу.
Теперь он без труда разглядел: это были затейливо переплетенные между собой «Е» и «Ч».
– Занятно. – Грач выдрал из блокнота квартального листок, завернул пуговицу и упрятал в жилетный карман. Хотел было сказать врачу нечто учтивое (как-никак, тот расстарался в итоге), но тут в голову пришла очень важная мысль, отчего Грач промолчал и даже замер на месте.
Отравленная колючка встречается не впервой! Недавно в схожих обстоятельствах погиб полицейский стражник, сопровождавший Вердарского в Модяговку. Укололся какой-то дрянью в фанзе, где жил посыльный Ю-ю, братец прачки Мэй, – и тут же, за милую душу, преставился.
Что-то получается многовато экзотики.
Все это требовалось обдумать. Грач сел в коляску и велел кучеру править в сыскную.
К тому моменту солнечное утро, обещавшее ласковый благословенный денек, неожиданно скуксилось. Солнце запрыгнуло в облака – словно в вату зарылось, – выглянуло оттуда пару раз пунцовой медузой, а после вовсе скрылось из глаз. Закисла погодка, прыснула мелким сопливым дождичком. Не июньским совсем – октябрю под стать. В общем, природа пришла в соответствие с душевным настроем чиновника для поручений Грача.
Чтоб не мокнуть, тот поднял кожаный верх коляски и путь до управления провел в нерадостных размышлениях.
Сильно не складывалось с этим злополучным пожаром в «Метрополе», будь он неладен. Уж столько вокруг дел навертелось – а кончика что-то не видно.
И сам пожар этот непостижимый, и мамаево побоище на втором этаже. Потом – непонятная компания господ, съехавших из гостиницы как раз перед самым пожаром и направившихся не куда-нибудь, а прямехонько в развеселые номера Дорис.
Среди этих господ был замечен некий офицер, по соображению полковника Карвасарова – кавалерист. По всему, к делу причастный. И не только к сгоревшему «Метрополю». Кавалерист сей, похоже, еще тот типаж: промышляет опием, наладил курьерскую доставку кружным путем аж из самой столицы.
После вчерашней поимки курьера (точнее, курьерши) дело будто заладилось. Схваченная с поличным (благодаря операции, по всем статьям замечательной и весьма нестандартной), дамочка запираться не стала и выразила полнейшую готовность сотрудничать. За такую операцию от начальства благодарность положена. Да не словесное поощрение, а что-нибудь более осязательное. Тем паче что расследование на контроле у самого генерала! Однако от Карвасарова наград-то не очень дождешься. Во всяком случае, до окончательного раскрытия.
Оно, как представлялось, было не за горами. Грач был уверен, что идет в правильном направлении, – до сегодняшнего утра.
Нынче все изменилось. И главной тому причиной – убийство мелкой сошки, полицейского чиновника Вердарского. Который и знать-то ничего не мог, и помешать преступникам был не способен – в силу того, что имел поручение расследовать направление совершенно второстепенное.
Так-то оно так. Да только лежит Вердарский теперь там, на грязных дрогах, с головой, невместно и неприлично зажатой между колен, и ждет путешествия в покойницкую при съезжей части. Значит, что-то он все-таки знал. Разнюхал. И оттого стал опасен для злоумышленников.
Но чем именно? Пока непонятно.
Ясно другое: дьявольская жестокость в данном случае – маневр скорее отвлекающий, призванный направить расследование по ложному пути. А именно – в сторону бандитов-хунхузов. Это ведь у них в заводе – головы стричь. Среди харбинских уголовников такого обычая, слава Богу, не наблюдается. Наши злодеи все больше обухом по затылку. У них, местных мокрушников, и револьверов-то не имелось до недавнего времени. Эх, были ж денечки!
Грач вздохнул, глянул на неулыбчивое небо.
Так что же мог знать невезучий чиновник стола приключений? Где он был последнее время, что видел?
Ну, во-первых, исследовал пепелище. Ездил вместе со всеми в заведение Дорис. Потом, по поручению Карвасарова (и с его, Грача, подачи), заглянул в китайскую Модяговку. Вот, пожалуй, и все. И где-то успел унюхать нечто такое, отчего ему заткнули рот навсегда. Невзирая, на то, что он – полицейский. Впрочем, для господ, вырезавших половину гостиницы, этакий ход – сущая безделица.
Впрочем, есть и второй вопрос, не менее важный. Откуда убийца узнал, что Вердарский стал для него опасен? Вообще, каким образом ему стало известно о существовании этого маленького, совершенно незначительного чиновника?
На это ответить было несложно. Во всяком случае, Грач видел только одну возможность. Заключалась она в малоприятном слове «предательство». На Вердарского донес кто-то из своих. Кто-то, по роду службы имевший касательство к материалам расследования.
Об этом нужно непременно докладывать полковнику Карвасарову. Что неприятно, так как придется признать, что сам Грач отправил неопытного сослуживца без подстраховки на опасный участок. Придется рассказывать, чем занимался сам Грач в начале расследования, а этого тоже совсем не хотелось. Потому что поход в опийную курильню к Чену оказался пустой тратой времени. Чен в итоге перехитрил Грача, сообщив, что якобы бывший повар его может владеть нужной информацией. Грач очень рассчитывал на этого повара. Думал, тот поможет выйти на служителя «Метрополя» китайца Синг Ли Мина, которого после пожара никто не видел. Это был красивый ход. Тогда, возможно, обошлись бы и без многотрудной и хлопотной поимки курьерши.
Но ничего не вышло. Чен обвел его вокруг пальца. И очень скоро многие знающие люди, глядя на Грача, станут прятать улыбку. Или даже открыто смеяться.
Вот этого простить нельзя.
Грач постановил себе при первой возможности нанести Чену визит.
А пока оставалось одно: идти на доклад к полковнику.

Глава третья
Урок вивисекции

Дождь припустил сильнее. Из-под конских копыт били фонтаны. Вода пенилась, колеса оставляли на мостовой темные ровные полосы – будто в Харбине завели обычай драить проезжую часть с мылом.
«А было б недурно, – подумал Дохтуров. – По здешним условиям в самый раз. И в санитарном смысле, и – просто красиво. Может, когда и додумаются».
Павел Романович сидел в щегольской «эгоистке» – коляске на одного, с кучером. Дутые шины катились будто по маслу. Ванька попался словоохотливый, но Дохтуров в беседу с ним не вступал, только кивал иногда. Пока ехали от вокзала, кучер несколько раз оборачивался, все просил кожаный верх поднять. Дескать, застудится барин, на таком-то дожде.
Павел Романович на эти слова только улыбался.
Хмурый по-осеннему день казался наполненным внутренним светом. Голова немного кружилась, тело было легким, а в душе жила любовь к целому миру.
«Ангелы несут», – вдруг вспомнилось слышанное когда-то. Это удивительно точно. Действительно: ангелы.
Однако сейчас он направлялся в место, с горними высями не имевшее ничего общего.
На вокзал прибыл слегка очумевший от давки. Дезертиры, спекулянты-мешочники, обыватели из самых малоимущих облепили его плотною серой массой, так что пришлось продираться, мучаясь табачным дымом и страшась за карманы.
За прошедшее время Харбин изменился – и нельзя сказать, чтобы как-то неуловимо. Нет, переменился он вполне осязаемо, и в самую худшую сторону. Заметно прибавилось на улицах господ офицеров. Некоторые передвигались пешим порядком, но в основном – на извозчиках. Причем господа были вида очень разболтанного, и по всему – шатающиеся без всякого дела. Многие сильно нетрезвые. Это утром-то! Что ж здесь делается по вечерам? Проезжали Екатерининский сквер: на аллеях полно развинченных, нечесаных юнкеров, большей частью – с барышнями. Вели себя юнкера так, словно находились у дам в будуаре.
Обогнули Соборную площадь.
Господи, а это еще кто?
Возчик угадал его мысли:
– Вот, барин, полюбуйтесь-ка: нашенская милиция. Полиции нынче мало, говорят – плоховато у генерала Хорвата стало с деньгой, содержать не на что. Так вот – милицию соорудили. Это ж кому сказать! Срамота…
И верно: новомодные милицейские патрули были зрелищем исключительным. Обмундированные кое-как, с дикого вида повязками, большей частью без всяких знаков различия – напоминали они не стражей порядка, а нестроевых чинов из обозных частей, чудом уцелевших после неприятельского набега.
Все поголовно были безобразно пьяны.
Но имелось и еще кое-что, даже похуже.
На улицах оказалось полно вооруженных китайцев. Однако, в отличие от русских, они были прекрасно организованы и все заняты делом. Китайские постовые стояли возле ворот Гарнизонного собрания, посверкивали глазками (а также и примкнутыми штыками) у входа в Управление дороги. Но более всего удручало обилие китайских городовых. Павел Романович ностальгически заметил: они своей основательностью весьма напоминали русских, столичных, теперь уж почти забытых.
Вздохнув, он отвернулся. Однако буквально за следующим поворотом судьбе было угодно приготовить сцену еще более досадную и оскорбительную.
На тротуаре трое китайских полицейских, оттеснив к решетчатой арке ворот, били семерых (!) милиционеров из русских. Те даже и не пытались сопротивляться – побросав винтовки, повалились в пыль, лишь стараясь руками прикрыть головы и некоторые весьма важные органы.
Китайцы орали:
– Рус, твой время кончай! Теперь ты – ходя , теперь я – капитана !
Павел Романович наклонился, ухватил кучера за плечо:
– Стой!
Возница обернулся – лицо было отчаянным:
– Вашбродь, не надо! Ну их, пущай сами тут разбираются!
– Стой, тебе говорю!
Павел Романович пока не очень понимал, что станет теперь делать – а главное, как .
Ничего, подбодрил себя. Что-то придумается.
Однако ничего не потребовалось: едва экипаж остановился, китайские полицианты поддернули ремни, забросили винтовки за плечи и зашагали прочь – совершенно безмятежно, словно бы ничего не случилось. И даже не оглянулся ни один – вот до чего были в себе уверены.
Избитые милиционеры поднялись (за исключением одного) и топтались пока у стены. Слабо ругаясь, плевали кровью – а кто и зубами. Вокруг остро пахло луком и водкой. На Павла Романовича смотрели хмуро – чувствовалось, не терпелось им, чтоб избавитель побыстрее ушел.
Дохтуров почувствовал некоторое смущение. Хотя своим появлением он наверняка спас не один зуб, оставшийся на природой назначенном месте, впрямь пора убираться.
– Мм…
Павел Романович обернулся – мычал тот, седьмой, до сих пор так и не вставший. Маленький, худой, с востреньким серым личиком. Он сидел, прислоняясь спиной к водостоку, и мелко тряс головой. Рот широко раскрыт. В глазах – ужас:
– Мм-а…
Дохтуров подошел ближе:
– Что с вами? Встать можете?
Сидевший замычал еще сильнее, отчаяннее. Показал пальцем в разинутый рот.
Павел Романович наклонился, пощупал у него за ушами.
– Ну-ка…
Большим и указательным пальцами каждой руки взял мышастого человечка за нижнюю челюсть и дернул: на себя и вниз.
Тот всхлипнул, всплеснул руками. Рот у него закрылся.
Он недоверчиво и со страхом ощупал лицо, потом поднял глаза:
– Что это было-с?..
– А челюсть вам, сударь, выбили. Я вправил. Теперь поболит немного. Водки в ближайшее время не советую. И ничего горячего.
Павел Романович выпрямился, чтобы идти.
– Благодарствуем-с… – пролепетал маленький человечек.
Он попытался подняться, получалось не очень. Сотоварищи смотрели молча, и ни один не двинулся с места.
…Павел Романович думал сразу ехать в кавэжедэковскую гостиницу. Публика там пестрая, большей частью прибывшие по служебной надобности. Никто никого не знает. Никто никем не интересуется. Лучшего места, чтоб укрыться, и не сыскать.
Но когда свернули на Большую Мещанскую, Павел Романович заметил конных жандармов. А у самого входа в гостиницу Дохтуров еще издали разглядел двух городовых с шашками. Спросил ваньку и получил ответ: в городе неспокойно, ходят слухи, будто китайцы думают русскую администрацию выгнать и свою власть в Харбине поставить. Потому в людных местах сейчас полицейский контроль.
– А еще у нас «Метрополь» сгорел. Его, болтают, тоже китайцы пожгли, – добавил кучер. – Так что, ежели покою желаете, лучше на частной квартире.
Но частная квартира не годилась, потому что безопасность там была кажущейся: законопослушные харбинцы с большой охотой сотрудничали с полицией и о своих квартирантах непременно ставили в известность местный участок.
Оставалось одно.
– Поворачивай к Дорис, – велел Павел Романович кучеру. – Знаешь где?
Тот обернулся, поглядел с веселым недоумением, ничего не сказал и подстегнул лошадь.
«Ничего, – подумал Дохтуров. – Это ненадолго. Пробуду там сутки, не больше».
Возвращаться пришлось через площадь. Когда уж почти проехали, навстречу прокатила коляска с двумя седоками. Забавно: у расположившегося в ней господина были изрядные уши – большие, розовые, будто печатные пряники. Рядом сидела дама в простом синем платье и шляпке. Когда сравнялись, дама вдруг повернулась; Павел Романович ощутил ее взгляд – пожалуй, чересчур пристальный.
Знакомая?
Но оборачиваться было б невежливо, да и поздно – и потому Павел Романович тут же об этом забыл.
А в общем, все пока складывалось неплохо. И даже шляпная коробка, туго перевязанная белым платком, вопреки ожиданиям, хлопот пока не доставила. В поезде кот мирно дремал всю дорогу. Несколько раз просыпался, понятное дело, и Павел Романович кормил его краковской колбасой (в саквояже лежало полкруга), давал пить и чуть-чуть погулять в тамбуре. После чего кот соглашался терпеть дальше.
Подкатили к знакомому дому с колоннами. Павел Романович расплатился с возницей и легко спрыгнул наземь. Швейцар у чугунной решетки был тот же. Сидел на своем табурете, прикрываясь огромным зонтом.
Павел Романович ожидал услышать за спиной шум отъезжающего экипажа, но было тихо.
Он оглянулся.
Возница хмуро смотрел на него.
– Напрасно вы сюда, барин, – сказал он. – Лучше б на квартиру пожаловали. У меня есть одна на примете. Богом клянусь, не пожалеете!
Но Дохтуров только рукой махнул.
Возница крикнул: «Эх!..», щелкнул вожжами, лошадка резво взяла с места.
– Скажи какой праведник выискался, – рассмеялся ему вслед швейцар. – Вы, сударь, впервой? Проводить али как?
– Спасибо, я сам. – Дохтуров сунул ему бумажный рубль и зашагал по дорожке мимо газона с розовыми кустами. Она вывела точно к крыльцу, над которым нависал беломраморный портик. Павел Романович прошел внутрь и оказался в просторной гостиной, похожей на ресторан и кондитерскую одновременно. Уселся на одном из диванов в углу и стал ждать.
Он подумал, что ванька почти повторил слова Сопова, сказанные третьего дня. Точно так же, в спину. Только дело тогда происходило не среди ресторанных столиков и пикантных гравюр на стенах, а во дворе убогой китайской фанзы, где умирал Агранцев.
И вспомнил все, что там приключилось.

Приключения в Цицикаре

Вскрик прозвучал глухо. Чей – не понять. Впрочем, загадка небольшая: скорее всего, с Агранцевым, увы, все кончено.
Не дослушав Сопова, Павел Романович поднялся и направился к погребу. Однако Дроздова опередила его: подошла первой и стала торопливо спускаться по шаткой лесенке.
А дальше произошло вот что.
Снизу донеслись рычание, грохот, потом тонкий испуганный вскрик. Истошно заорал кот.
На миг у Дохтурова промелькнула невозможная мысль, будто в погреб каким-то образом забрался «амба» – уссурийский тигр. Людоед, по окраинам промышляющий человечиной.
Послышался сухой треск подломившейся лестницы. Анна Николаевна взмахнула руками и скрылась в провале люка. На размышления времени не было. Оставалось одно – немедленно прыгать следом.
Внизу, против ожидания, еще горели светильники. Горели неважно, но все же достаточно, чтоб разглядеть мизансцену.
Никакого тигра, разумеется, не было и в помине. У ближней стены стоял штаб-ротмистр Агранцев, расставив руки на манер циркового атлета, исполняющего коронный свой номер. В каждой он держал по китайцу, притиснув к стене и встряхивая, словно щенят.
Увидев Дохтурова, ротмистр крикнул:
– Извольте полюбоваться: сапоги тянули со спящего! Хорошо, не прирезали!
И он стукнул злополучных хозяев затылками о земляной срез. Те заверещали, пытаясь вырваться. Но у них не было ни одного шанса против чудеснейшим образом ожившего ротмистра.
– Вы… – пролепетала Дроздова, поднимаясь с пола.
Но Павел Романович не дал ей закончить.
– Пустите их. – Он подошел к ротмистру, заглянул в глаза. Чистые, незамутненные. Даже и признаков горячки не наблюдается.
– Что это вы на меня так смотрите? – спросил Агранцев.
Он насупился, сильно встряхнул китайцев, отчего те стукнулись лбами, и отшвырнул в сторону.
Павел Романович вопрос проигнорировал. Что было, конечно, невежливо, но вполне извинительно, учитывая совершенно особые обстоятельства.
– Как вы себя чувствуете?
Ротмистр повертел головой:
– Сносно. Впрочем, ноги как ватные. Это, верно, со сна.
– Позвольте. – Павел Романович взял ротмистра за запястье.
Пульс был учащенный, более ста ударов. И дышал ротмистр так, будто перед тем версту пробежал. Но это скорее от духоты, воздух в подвале никуда не годился. Зато нету жара. И с рефлексами все в порядке, можно даже не проверять – вон, китаец со своею женой до сих пор в себя не пришли.
Одним словом: умирать ротмистр определенно раздумал.
Скорее из-за привычки, нежели по необходимости, Павел Романович оттянул ротмистру нижнее веко – взглянуть на поверхность склер.
– В чем дело?! – Агранцев отшатнулся. От резкого движения затрепетали язычки пламени в чашках светильников.
Сцена была самая фантастическая. Душный подвал, мрачный, с красным отливом, масляный свет мажет стены. Человеческие фигурки замерли, будто в детской игре: ледащие хозяева скорчились у сломанной лестницы, чуть поодаль застыла Анна Николаевна (даже в этаком сумраке видно, как она побледнела). А в центре, отбрасывая гигантскую тень, укрепился воскресший ротмистр.
Ну просто «Фауст» какой-то, подумал Дохтуров. Посмотрел Агранцеву в глаза.
– Вы что, совсем ничего не помните? – Вопрос был задан тоном самым обыкновенным, однако далось это Павлу Романовичу с немалым трудом. В душе словно вихрь пронесся. Внезапно с абсолютной отчетливостью он понял: свершилось. Мечты, поиски и колоссальнейший труд – все было не напрасно. Он выиграл! Нашел-таки сокровенный парацельсовский лауданум. Правда, пока непонятно, как выглядит это средство и в чем заключается. Это предстояло выяснить, и как можно скорее.
– А что я должен помнить? – Агранцев огляделся. Должно быть, что-то почувствовал, потому что добавил уже мягче: – Объясните, доктор, по-человечески, что же здесь происходит.

* * *

Объяснять пришлось долго.
Но сперва Павел Романович проделал самое необходимое: тщательнейшим образом осмотрел недавнего умирающего. Результат получился такой: на животе грубый шрам, а также повышенная и болезненная чувствительность в правом нижнем сегменте. Перкуторные звуки брюшины также изменены. Дыхание и пульс учащенные. Однако все это ни вместе, ни по отдельности не могло угрожать здоровью штаб-ротмистра.
О чем Павел Романович тому и сообщил. Получилось сухо и как-то неубедительно.
Анна Николаевна смотрела во все глаза – она-то все поняла преотлично. Но стояла молча. Видно, не знала, что следует говорить в такой феноменальной ситуации. И нужно ли вообще рот раскрывать. Взгляд барышни сделался влажным, мечтательным.
Что ж, подумал с грустью Дохтуров, это неудивительно – воскрес предмет обожания. Перст судьбы. Такого ни одно женское сердце не выдержит.
В общем, как говорят в народе, хороша Маша, да не наша.
И еще Павел Романович подумал, что во всяком триумфе есть своя доля горечи.
После экстраординарного медицинского освидетельствования повисла короткая и неловкая пауза. И в этом молчании Дохтуров отчего-то почувствовал себя балаганным факиром.
Нарушила паузу барышня:
– Господа, здесь невыносимо душно. Сделайте что-нибудь…
В этот момент в проеме наверху показалась голова Клавдия Симеоновича:
– Не надоело секретничать? – развязно спросил титулярный советник. – Мне лично ждать вас прискучило. Я…
Он не договорил, впившись взглядом в ротмистра. Лицо у Сопова вдруг исказилось и налилось кровью. Дохтуров даже немного испугался.
Но Клавдий Симеонович не упал замертво в погреб. А, проявив изрядную сообразительность, убрался прочь – чтобы спустя пять минут прибыть вновь, с легкой бамбуковой лесенкой.
Во дворе Павел Романович сказал:
– Вот что, господа. Нам следует поговорить.
И тут же подумал: полно. Точно ли надо? Он ведь не связан никакими обязательствами. Эти люди для него абсолютно чужие. Для чего говорить с ними о панацее? Они ничего не поймут. А если и поймут – что толку? О чудесах легко лишь мечтать. Поверить в них куда как сложнее.
Правда, самой панацеи – вот так, чтоб из саквояжа достать, – тоже не наблюдается. Но это ничего, нужно только все осмыслить как следует. Проанализировать. И тогда он непременно поймет, в чем секрет. Поэтому лучше подождать, не вводить других в искушение.
«Ну-ну, – сказал голос, слышимый только ему. – Да ты никак надумал сбежать с чудесным рецептом?»
И в мыслях не было. Глупости!
«А те, что были зарезаны в „Метрополе“? – осведомился голос. – А пленные с „Самсона“? Они погибли из-за тебя. Их тоже надо полагать глупостью?»
Тут голос, конечно, преувеличивал. Но в чем-то был прав: с самого начала охотились за ним, за Павлом Романовичем Дохтуровым. Теперь это совершенно очевидно. Ему старались помешать, не допустить до тайны. Какой отсюда вывод? Очень простой: те, кто находятся с ним рядом, подвергаются смертельной опасности. Значит – надо уходить одному.
«Ха! Кого ты хочешь обмануть? – спросил голос. – Твоих спутников постараются убить в любом случае».
Возможно, подумал Павел Романович. Но я не могу отвечать за всех.
Однако голос не унимался. Он сказал:
«А мадемуазель Дроздова?..» – И вдруг замолк.
Почему? Что он хотел еще сообщить?
– …что вы намеревались нам сообщить? – спросила Дроздова.
Дохтуров посмотрел на своих спутников. Эта троица, надо признать, была весьма живописной. В другой раз можно бы и пошутить по этому поводу.
Он наклонился, вытащил из саквояжа дневник. Пролистал мельком, восстанавливая текст в памяти. Особой необходимости в том не имелось – он и так прекрасно помнил собственные записи. А хоть бы и нет – не читать же собравшимся лекцию.
Но без краткого исторического экскурса все же не обошлось. Да, университетское образование, ничего не попишешь. Сознание само стремится разложить все по полочкам и для наглядности привесить табличку.
Сперва про Теофраста Бомбаста Парацельса. У Сопова вид немного скучающий – уже слышал. Ротмистр глядит насмешливо. А вот барышня зарделась и даже вперед подалась. Понятно, теперь все под новым углом видит.
Ладно, это теория. Сейчас перейдем к практике.
– А вам не приходило в голову, господа, что за последние дни мы все замечательно изменились? – спросил Павел Романович. – Исключая разве что вас, Анна Николаевна.
– Это вы о чем? – отозвался Сопов.
Ротмистр ничего не сказал.
– Да хоть бы о вас лично, уважаемый господин купец. Позвольте спросить, сколько вам лет?
– Пятьдесят семь.
– Совсем недавно выглядели на все шестьдесят. Должно быть, коммерческие заботы? Впрочем, не в том дело. Я врач, и я весьма наблюдателен в том, что касается физического состояния. Так вот: на момент нашего знакомства оно у вас было не самым завидным.
– Это почему же? – угрюмо спросил Сопов.
– Развивающаяся грудная жаба, склонность к апоплексии и определенные затруднения с мочевым пузырем. Простите, что при даме. Это только так, навскидку.
– Кхе-кхе… – прокашлялся Сопов.
Но Дохтуров не обратил на это внимания:
– Далее. Обед у мадам Дорис еще не стерся из памяти? По всем статьям получался он для вас самым последним.
– Эва! – сказал Сопов. – А рвотное? А зонд, коим вы меня истязали? Полно скромничать, доктор. Вы сами меня от отравы спасли.
Дохтуров покачал головой:
– Боюсь, мои манипуляции имели лишь вспомогательное значение. Дело, Клавдий Симеонович, в вас. Точнее, в том заряде жизненной силы, который вы получили.
– Это что ж за заряд?
– Точно пока не скажу. Но в том, что он имел место, – не сомневаюсь. Ну подумайте сами, сколько вам выпало: пожар, роковой обед в доме терпимости, баталия на Сунгари. А еще – многотрудное путешествие по тайге, да не простое, с приключениями. Из которых вы вернулись не только без потерь для здоровья, а, пожалуй что, даже прибавили. Поглядите на себя при случае в зеркало – вам можно дать сорок пять, самое большее.
– Что верно, то верно, – вдруг вмешался Агранцев. – И то смотрю: будто помолодел наш негоциант.
Павел Романович повернулся к нему:
– Ну, вам-то завидовать грех. Вы у нас будто Феникс. Точнее сказать – Лазарь. Только, в отличие от библейского Лазаря, воскресали вы дважды. Первый раз – на хуторе. Можете мне поверить, тот удар прикладом в лицо для большинства б оказался фатальным. Однако вы уцелели. Мало того, сумели поправиться за фантастически короткое время! Я уже тогда не знал что и думать по этому поводу.
– Вы не были на войне, доктор, – сказал ротмистр. – Там случаются еще более невероятные вещи. Впрочем, продолжайте. Это занятно.
– Занятно? – переспросил Павел Романович. – И только? Клянусь, мне это нравится! Но позвольте спросить: а вы помните пулю, которую получили в живот?
И вот тут Дохтурова поджидал сюрприз: оказалось, что штаб-ротмистр этого факта совершенно не помнил. По всему, горячечный жар вызвал частичную афазию, которая затронула события самого последнего ряда. Иными словами: то, что произошло после вояжа на бронепоезде, у Агранцева начисто стерлось из памяти. В том числе и выстрел в упор – вне всяких сомнений, смертельный. По этой причине эффект от сказанного получился не тот.
Но вот госпожа Дроздова ничего не забыла.
– Владимир Петрович, ведь вы совсем умирали, – сказала она. – Мы когда в погреб спускались, думали…
– Вот как? – мрачно спросил Агранцев. – Тогда понятно, отчего все так на меня посмотрели. – Он нахмурился. – Постойте. Вы хотите сказать, что я получил пулю в упор?
Павел Романович кивнул.
– Тогда где же она? Я ничего не чувствую.
– Возможно, закапсулировалась, – сказал Дохтуров. – А возможно, ее вообще нет. Я, правда, с такими случаями ранее не встречался.
– Доктор, – попросил Клавдий Симеонович, – вы подождите про случаи. Вы мне вот что скажите: у вас в самом деле появилось это лекарство? Наподобие живой и мертвой воды?
Павел Романович молча кивнул.
Вновь повисла короткая пауза, потом госпожа Дроздова приглушенно вскрикнула. То ли радостно, то ли с испуга – неясно.
– Вздор, – сказал ротмистр.
– А я верю, – заявил Клавдий Симеонович. – Я себя теперь знаете как чувствую? О-го-го! Какой там сорок пять! Поднимай выше – вдвое годов сбросил. Внутри все, прямо сказать, поет и играет. И аппетит, какого давно не бывало. Цельного барана б умял. И мысли фривольные насчет слабого пола… Прошу прощения, барышня.
– Прекрасно, – сказал ротмистр. – В таком случае не дозволите взглянуть на это чудо-лекарство? Какое оно? И вообще, что вы с ним собираетесь делать?
– Что делать? – крикнул Сопов. – Хорошенький вопросец! Да с этаким средством вся вселенная, можно сказать, у ног. Что власть, что богатство? Флер один, наваждение! Сегодня есть, а завтра? Кому они нужны, без здоровьица? Мишура. Я вам так скажу: за этакое дело все сокровища света можно отдать. Тот, кто им владеет, – властелин мира.
– Любопытно… – пробормотал Агранцев. – И кто ж им владеет в действительности?
Павел Романович подумал, что ротмистр, как человек военный, сразу же уловил главное.
– Должен вас несколько огорчить, – сказал он. – Панацеи у меня нет.
Тут произошло то, что в театральных пьесах принято называть немой сценой.
– Шутите? – Клавдий Симеонович покраснел.
Ротмистр засмеялся.
– Так я и думал, – сказал он. – Комедия. Однако за такое веселье, доктор, у нас в полку запросто могли застрелить у барьера. Или же так, попросту…
Павел Романович и сам понимал, что получилось неловко. Но куда деваться? Одному такую жар-птицу не удержать. Разыщут, а после убьют. И остальных тоже, если станут действовать поодиночке. Их единственный шанс – оставаться всем вместе. Но для этого господ Сопова и Агранцева надобно убедить. А это непросто – титулярный советник уже волком глядит. И ротмистру слов недостаточно, даже самых что ни есть убедительных. Но как объяснить, что средство существует реально, и надобно только вычленить ключевой фактор?
– Вы неправильно меня поняли, – сказал Дохтуров. – Панацеи нет у меня. Но она есть у нас всех. Надобно только понять, что она собой представляет. Я жду от вас помощи.
– Тут я не помощник, университет не оканчивал, – буркнул Сопов. – Если вам непонятно, так мне и тем более. Только вы что-то темните…
– Подождите, – оборвал его ротмистр. – Вы, доктор, на какую помощь рассчитываете?
– Надо восстановить в памяти все, что происходило с каждым после пожара. Основное внимание – на детали. В чем-то они непременно сойдутся. И тогда…
– Что – тогда? – жарко спросила Дроздова, не сводившая с доктора глаз.
– Поймем, в чем состоит панацея.
(Надо добавить, что множественный род был употреблен Павлом Романовичем с некоторой долей лукавства. Перечесть элементы, из коих мог составится лауданум, следовало всем, однако создать заключение из этого списка мог только Дохтуров. Впрочем, думается, то лукавство было вполне извинительным.)
– Согласен, – сказал Агранцев. – Отчего б не попробовать? Все равно не намечается немедленных дел. Разве не так?
Дохтуров хотел было сказать об атамане Семине, обещавшем найти пилота. И о том, что нужно как-то пробиваться в Харбин. Но все-таки промолчал.
Они уселись в кружок и принялись совещаться. Китаец – хозяин фанзы – со своею женой наблюдали за ними, примостившись на корточках возле порога. Они не могли понять, о чем могут так жарко спорить трое мужчин и одна женщина.

* * *

Однако совместное мозговое усердие пропало втуне. Думали-думали, да только ровным счетом ничего определить не смогли. Хотя, что же в том удивительного? Задачка-то была составлена, прямо сказать, довольно невнятно. И Агранцев, и Сопов весьма приблизительно представляли себе, что от них требуется. О чем вспоминать? Какие такие детали?
Да и времени, вопреки словам ротмистра, оставалось не так уж и много. Это все сознавали: из Цицикара требовалось убираться, покуда обстановка не переменилась. Ведь атаман того и гляди покинет сей населенный пункт, и тогда никто не поручится за будущность ни мирного населения, ни вооруженных гостей.
Меж тем, вспоминая, Владимир Петрович и Клавдий Симеонович постоянно сбивались на малозначительные подробности личного свойства, для затеянного доктором эксперимента совсем не пригодные. Да еще все время перебивали друг друга (Анна Николаевна, если честно сказать, тоже лила воду на мельницу общей неразберихи – то и дело вклинивалась с собственными комментариями, которые к делу вовсе не относились). Вышло в итоге худо – вскоре все выдохлись и стали глядеть друг на друга с известным раздражением, которое неизменно является вернейшим признаком неудачи.
– Довольно, – сказал наконец ротмистр. – Все это попросту глупо. Давайте уж приищем себе иное занятие.
– Но как же так! – воскликнула Анна Николаевна. – Мы должны найти панацею! Владимир Петрович, ведь вы сами – первейшее ее доказательство… С точки зрения медицины!
Ротмистр хмыкнул.
– С точки зрения медицины, сударыня, – ответил он, – мое существование указывает, что чувства родителей не были платоническими. Это уж наверняка. За остальное не поручусь.
Анна Николаевна зарделась и смолкла. Потом умоляюще посмотрела на Сопова.
– Я бы и рад помочь, – сказал тот, – да только получается вроде как в сказке: пойди не знаю куда, достань не знаю что. Поконкретней задачку бы. А так… Что тут поделать? Хотя я в это снадобье верю. Даже не сомневайтесь.
– Ничего, – Павел Романович поднялся. – Мы к этому еще вернемся. А сейчас нам пора.
– Что вы намерены делать? – спросил ротмистр.
– Прежде всего – искать пилота. От этого не отступлю. Ежели не сыщем охотников по наши души, панацея нам будет без надобности.
– Это вы о Гекате? – поинтересовался Агранцев. – Всерьез в нее верите?
– Да. И потому считаю поиски авиатора первостепеннейшим делом. А лауданум никуда не денется.
Тут вклинился Сопов.
– Почему? – спросил он заинтересованно.
– Да по той причине, что все компоненты его должны быть при нас. Когда я пользовал вас и когда лечил ротмистра – что имелось в нашем распоряжении? Мой саквояж. Мои знания. И вы, мои пациенты. Вот так и теперь.
– Ну-ну, – скептически произнес Агранцев. – Дело ваше. Скажите лучше, как намерены выбираться?
– При содействии атамана. У меня с ним дружеские отношения. Я вам потом расскажу. А пока – двинемся к станции.
Был уже вечер. Воздух сделался плотным и влажным, и при быстрой ходьбе казалось, будто его не хватает. Сопов шагал впереди, следом – Павел Романович с Дроздовой. Ротмистр ступал замыкающим.
Не прошли и версты, как он вдруг сказал страшным шепотом:
– Господа, а где же мой кот?!
Остановились. Агранцеву никто не ответил – про кота напрочь забыли. Даже и сам Сопов, немало через него претерпевший.
– Может, на сей раз двинемся налегке? – осторожно предположил Павел Романович.
– Нет уж, – отрезал ротмистр. – Вы свой саквояжик не бросили? Вот и я не оставлю товарища.
Он развернулся и споро пошел назад.
– Не будем ждать, – сказал Дохтуров. – Догонит.
Спорить, к его удивлению, никто не стал. Повернулись и послушно двинулись следом. Получалось, что и Клавдий Симеонович, и госпожа Дроздова молчаливо признали его лидерство. Это было удивительно, поскольку Павел Романович никогда в жизни к начальствованию склонности не имел, да и не стремился. Однако нынешняя ситуация требовала проявления совершенно новых качеств – а прежде всего твердости и командирства, – которые Павел Романович у себя обнаружил. Не без удовольствия, надо признать.
За прошедшие часы городок заметно преобразился. Восторженные толпы исчезли – равно как и гордые недавней победой атаманские казаки. Первые, должно быть, устали от обилия впечатлений, а вторых призвало недреманное атаманово око.
Было тихо, над Цицикаром сгущались сумерки. На привокзальной площади о недавних событиях напоминали лишь стреляные гильзы, звонко катавшиеся по булыжникам мостовой, да бумажные разноцветные ленты, коими благодарные горожане устраивали салют в честь своих избавителей.
У первого пути стоял под парами литерный. Далее, под семафором, гигантской рептилией замер блиндированный поезд. Бронепаровоз пофыркивал паром, словно «Справедливому» не терпелось тронуться в путь.
Это не понравилось Павлу Романовичу. Похоже, атаманово войско готовилось покинуть Цицикар ранее ожидаемого.
Он взбежал по ступеням крыльца – к знакомой уже вывеске. Но путь в ресторацию оказался закрыт. Конвойный казак в черкеске с серебряными газырями заслонил дверь:
– Не велено!
– Я врач, моя фамилия Дохтуров, – сказал Павел Романович. – Мне нужно срочно говорить с Григорием Михайловичем.
Казак покачал головой.
– Не велено, – повторил он. – Атаман и штаб совещаются. Гражданским лицам – ни-ни.
Было понятно: ни за что не пропустит.
– А пойдемте на «Справедливый»! – сказала Дроздова. – Уж там-то нас помнят.
Предложение показалось неглупым. Однако на деле вышла опять неудача: бронепоезд был оцеплен караульными из команды (которую, в отличие от конвоя, в город праздновать не пустили). Через это часовые были озлоблены, хмуры, неразговорчивы. Позвать командира Вербицкого или хоть адъютанта наотрез отказались. Да еще пригрозили прикладом.
– Идемте тогда в аптеку, – сказал Павел Романович. – Я видел, есть одна, на той стороне площади.
Там и вправду имелась аптека, причем устроенная по европейскому образцу – и рецептурный отдел, и общий, и небольшой прилавок с чаем и выпечкой. Все это Дохтуров рассмотрел еще днем, однако на тот момент аптека была закрыта. Работает ли теперь?
Оказалось – функционирует. Провизор, маленький человечек с венчиком седых пушистых волос вкруг полированной лысины, посетителям зримо обрадовался. Вероятно, вознамерился хоть частью компенсировать убытки, понесенные за период «вражеской оккупации».
Был провизор вежлив до приторности, чем несколько восстановил против себя Павла Романовича. Искательности Дохтуров не выносил, почитая эту черту одной из самых несимпатичных.
Кушая чай с пирожными, Сопов сказал:
– Осточертело все. Хочу в Харбин. Довольно с меня приключений.
Дохтуров пожал плечами:
– Охотно верю. Да только не своей волей совершаем этот вояж.
– Верно, – согласился Сопов. – По собственному желанию я бы отправился в края более интересные.
– И куда же, позвольте спросить?
– Да хоть в старушку-Европу. Все чисто, красиво, никакого дикарства. И на душе покой, и телу отдохновение. Не то что у нас…
– Боюсь, в Европе вы теперь не найдете искомого. Война и там все перемешала.
– А нейтралы? – спросил Сопов. – Швейцария чем плоха? Страна невоюющая, культурная, лояльная ко всем остальным.
– Думаю, там нынче не протолкнуться, как на Дворцовой в престольный праздник. Ведь вы не один столь догадливый. Впрочем, полагаю, и в Швейцарии не так уж и безопасно. Наверняка шпионы и агенты влияния всех мастей на каждом шагу.
– Ну, тогда хоть в Северо-Американские Соединенные Штаты!
Павел Романович усмехнулся:
– Вот разве что. Да только вы языком не владеете. Верно?
– Ничего, – ответил Сопов. – Коли сподобит Господь изыскать средства на подобное путешествие, с языком как-нибудь разберусь. Скажем, подыщу компаньона. Или же компаньонку. Вы, Анна Николаевна, не согласитесь ли на совместное странствование?
– Господа, это ребячество, – госпожа Дроздова сморщила носик. – Какие средства? Откуда? Все это пустое.
– Не скажите, – раздельно произнес Клавдий Симеонович. – У нас ведь такой алмаз бесценный имеется – куда там «Графу Орлову»! Состояние! Финансовая империя!
– Это вы насчет панацеи? – спросил Павел Романович.
– Именно.
– Тогда было б уместно спросить и мое мнение.
– Конечно, доктор, – быстро согласился Клавдий Симеонович. Несмотря на некоторую шутливость тона, было понятно, что он говорит серьезно. – Ваше мнение прежде всего. Да только про нас, грешных, тоже не забывайте. Одному этакое предприятие не осилить. Надорветесь. Это я вам точно скажу. Университетского курса не кончал, верно. Однако жизнь знаю не понаслышке. А опыту, полагаю, побольше вашего будет. Определенно вам говорю: берите меня в компаньоны. Не пожалеете. У Сопова слово твердое: обещал служить, значит, верным по гроб жизни останется. Да и вообще… думаю, мы с вами не случайно встретились. Нас ведь рок свел, судьба. Фатум. А против судьбы идти ни за что невозможно. Иначе такая моргенфри выйдет – врагу не пожелаешь.
Павел Романович посмотрел на собеседника с некоторым изумлением. Нечего сказать, изрядно переменился сей господин. Причем трансформации очевидно затронули не только физическую, но и духовную сферу. Фатум, скажите на милость! Вон как заговорил давешний материалист.
– Я не против сотрудничества, – негромко ответил Павел Романович. – Да только в Новый Свет не собираюсь. Имею, знаете ли, совершенно иные планы.
– И какие же? – прищурившись, спросил титулярный советник.
Павел Романович взял салфетку, промокнул ею губы и отложил в сторону.
– Скажите, доводилось ли вам прежде в больнице бывать? – спросил он.
Сопов кивнул:
– Не без этого.
– И по какой надобности?
Клавдий Симеонович насупился, покашлял в кулак:
– Ну, к примеру, по зубодерной.
– А! И что, удалили вам зуб?
– Не единый. Цельных три. Кровищи…
– Понятно. А как, по-вашему, лучше – с зубами или без оных?
– Ясное дело, с зубами. Да только при чем тут… Не пойму, куда же вы клоните?
– Сейчас поймете. А вот если б предложили вам взамен утраченных деревянные зубы вставить? Или хоть и железные? Как, согласились бы?
– Где это видано – деревянные зубы! – воскликнул Сопов. – Вы, верно, аллегорически выражаетесь, да только для меня это больно мудрено. Скажите попроще.
– Куда ж тривиальнее. Ладно, я вот к чему: если у живого организма какой-либо член исключить, то ничто утраченную деталь не восполнит. Поэтому, если существует возможность лечения, ничего другого и желать невозможно. Это я вам как врач говорю. Понимаете?
– Само собой.
– А страна, государство – тот же животный организм. Изъяли у него становой хребет, а взамен деревянный костыль надумали вставить. Да только не приживется он! Клюка живой ноги никогда не заменит. И никакие большевистские Советы нашему государю не составят подмену.
– Вон вы куда… – протянул Клавдий Симеонович. – Сразу видно – ученый человек. Излагаете уж очень заумно. Да только пример ваш того… неудачный.
– Почему?
– Слыхал я, будто в заграничных лечебницах фарфоровые зубы наловчились вставлять. Взамен настоящих. И будто бы даже не хуже.
Павел Романович рассмеялся:
– Вы заблуждаетесь. Я знаком с упомянутым фарфоровым суррогатом. Уверяю, хотя владельцы и сверкают невозможною белизною во рту, на самом деле мечтают об утраченных по своему небрежению собственных, природных зубах. Можете мне поверить.
Клавдий Симеонович недовольно пожевал губами.
– Доктор, – сказал он, – скажите открыто: вы к чему государя-то помянули?
Вопрос был прямой, а потому и отвечать следовало однозначно.
– Я намереваюсь, – сказал Павел Романович, – с помощью лауданума спасти нашего государя, который пребывает теперь в заключении. С ним – и со всей августейшей семьей – может произойти что угодно. Лауданум же позволит сохранить жизнь венценосцу. Да и саму династию.
– Ах!.. – воскликнула Анна Николаевна.
– Династия? Венценосец? – сдавленно переспросил Сопов. – Лауданум… царю? Да ведь он же отрекся!
– Господь с вами, Клавдий Симеонович, – сказал Дохтуров. – Отречение ведь незаконно. Неужели не знаете?
– Не знаю!
– Все просто. Государь у нас император, но в то же время и царь, верно?
– Так. Ну и что? Что в лоб, что по лбу – все едино.
– Ошибаетесь. Разница в том, что император – титул светский, он к нам от византийцев пришел, а тем – от языческого Рима достался. И коронация – только обряд. А вот с царским званием дело иное. У него ведь корни библейские. Царем можно стать исключительно через церковное таинство миропомазания. Великих иудейских царей Давида и Соломона помните? И они были помазанниками Божьими, а потом и на Руси это таинство укрепилось. Через то Бог страной управляет, а без него какая же власть?
Сказав это, Дохтуров на мгновение умолк. И, воспользовавшись паузой, Анна Николаевна спросила:
– Вы хотите сказать, что отречься можно лишь от данного людьми? То есть от титула императора?
– Конечно. От миропомазания отказаться нельзя. Равно как от венчания либо крещения. А потому Николай Второй – все еще царь. Никто лишить его царского звания не в силах. Не сомневаюсь, большевики так или иначе это тоже поймут. И в свою очередь предпримут шаги. Сейчас государь в Екатеринбурге, под арестом, и полностью в их власти. И дом купца Ипатьева может стать для него последним пристанищем. Наверняка так и будет. Что, Клавдий Симеонович, разве я ошибаюсь? Отпустят красные нашего государя?
– Вряд ли, – сказал Сопов.
– Вот видите!
– Однако я другого не понимаю. – Клавдий Симеонович повертел в пальцах опустевшую чашку. – Вы-то ему чем поможете? Допустим, с рецептурой задачку вы разрешите. А дальше? От пули, скажем, ваш ланданаум…
– Лауданум, – машинально поправил его Дохтуров.
– Вот-вот. Скажите, спасет ли он от винтовки иль хотя от нагана? А от пламени защитить сумеет?
– Не знаю, – сказал Павел Романович. – Но это не имеет значения.
Он замолк и глянул по сторонам. В аптеке царил полумрак – провизор определенно экономил на свечках. Возле прилавка разливался дрожащий мерцающий полукруг от единственной, укрепленной в бронзовом шандале свечи, но уже в трех шагах от него клубились густые чернильные тени. Правда, над столиком для посетителей свисал потолочный светильник, но стекол его столь давно не касалась человеческая рука, что свету он давал совсем мало.
Провизор расположился за стойкой – что-то тихонечко взвешивал на трепетных портативных весах, позвякивал малыми гирьками. Казалось, он был занят только собой. Но тогда почему нет-нет да и блеснет в сторону пришельцев стеклышко старомодного пенсне? Случайность? Пока трудно сказать.
Павел Романович оторвался от наблюдения за провизором и вернулся мысленно к заданному вопросу. Был тот, что называется, в точку. Каковы истинные свойства лауданума? Где граница возможностей? Определенного ответа пока не имелось. И у самого Теофраста на сей счет ясности было не много: он сперва утверждал, будто его панацея – только универсальное лекарство, не более. А позднее опровергал себя сам, говоря, будто лауданум может продлевать жизнь и даже воскрешать усопших. Дохтуров склонялся к первому. Но для его цели и этого было достаточно.
– Вы полагаете, будто я собираюсь переправить тайком панацею в ипатьевский дом? – спросил он и усмехнулся. – Такая затея по меньшей мере наивна.
Сопов промолчал – ему и так все было ясно.
– Но почему же? – умоляюще спросила Анна Николаевна.
– Это попросту невозможно. Ни практически, ни даже в теории. Господа комиссары дело знают отлично. Постоянно ждут попыток освобождения и оттого начеку. Нет, царь изолирован, и передать ему что-либо абсолютно немыслимо. Да это и не даст ничего. Я полагаю иное.
Он замолчал и посмотрел на своих спутников.
Господин Сопов сидел мрачный, насупившись. Ему затея Павла Романовича в любом варианте определенно не нравилась. Зато Анна Николаевна была совершенно фраппирована, причем в самом положительном смысле.
– Я собираюсь, – сказал Павел Романович, – сделать большевистским вождям предложение, от которого они отвернуться не смогут. Панацея в обмен на жизнь и свободу царя. Вот так.
Клавдий Симеонович выпучил глаза. Поморгал, потом раскрыл рот, собираясь что-то сказать, да только ничего не сказал – закрыл рот обратно. Может, ему и подвернулся бы на язык нужный ответ, но тут зазвенел дверной колокольчик – требовательно и безостановочно.
Провизор встрепенулся и подкатился к двери. Распахнул:
– Чего угодно-с?..
В аптеку шагнул ротмистр, отстранив в сторону седовласого человечка.
– Господа, поздравляю, на улице дождь, – объявил он с порога. – Теперь еще и промокнем, как черти.
– Как же вы нас нашли? – удивилась госпожа Дроздова.
– Невелика хитрость. Куда ж и пойти лекарю, как не в аптеку?

* * *

Беседа тянулась третий час. На улице совершенно стемнело, по черному стеклу ползали большие мохнатые мотыльки. Им, наверное, очень хотелось попасть внутрь – спастись от дождя и согреться.
И ведь не понимают своего счастья, подумал Павел Романович. Окажись здесь – и вмиг спалят себе крылышки. И еще он подумал, что вся их компания напоминает этих вот мотыльков, увидевших волшебный огонек. Не сгорят ли они сами в своем предприятии? А ведь запросто, причем не в переносном, а в самом прямом смысле. Достаточно вспомнить злополучный «Харбинский Метрополь».
Разговор становился однообразным. Клавдий Симеонович вместе с ротмистром (в котором нынче господин Сопов нашел неожиданного союзника) убеждали, что затея с передачей большевикам панацеи – полнейшая ахинея и вздор.
Разгорячившись, Сопов спросил напрямую:
– Неужели вы хотите подарить большевикам вечную жизнь?
– Глупости, – ответил Павел Романович. – Вечной жизни не бывает. Да и не удержат они при себе панацею. Перегрызутся, передавят друг друга.
Анна Николаевна с планом Дохтурова соглашалась, однако ее замечания отличались значительной экзальтированностью и, увы, совсем небольшой основательностью.
При этом все трое вовсе не принимали в расчет, что лауданума у них в руках нет.
Ну, как угодно.
Павел Романович перестал отвечать, и какое-то время беседа текла в одностороннем порядке. Ротмистр тоже умолк. Хмурился и гладил кота, который сидел в корзинке. Зато Клавдий Симеонович говорил без умолку, строя все новые замыслы использования панацеи. Надо отметить, что в части практической – как перебраться отсюда в Новый Свет – господин Сопов сделал несколько весьма неглупых и даже остроумнейших предложений. Но с фантазией у него обстояло не очень, и дальше учреждения в Новом Свете гигантской лечебницы, где врачевание лауданумом должно было осуществляться на манер сборки моторов в компании мистера Форда, дело не шло. Впрочем, может, когда-нибудь и настанет время для этакой вот медицины?
Павел Романович слушал молча. При этом старался не смотреть на ротмистра. Точнее, на его руки. Однако взгляд невольно возвращался к рукавам мундира. А ведь недавно, стараниями Анны Николаевны, они были чисты.
В конце концов Агранцев это заметил.
Посмотрел на обшлаг рукава, поднялся и подошел к провизору. Спросил воды. А после вернулся к столу, сказав между прочим:
– Поцарапался по дороге.
Однако на те слова никто внимания не обратил. Потому что человек видит и слышит не то, что есть, а что ему самому интересно. Или же по профессиональной привычке. Павел Романович отметил: нет у ротмистра никаких царапин. Ни на руках, ни на лице – нигде. Стало быть, кровь на одежде – чужая.
В этот момент Сопов, закончив очередную фразу, умолк, и Павел Романович поинтересовался:
– Как там хозяева фанзы? Не в претензии?
– Решительно нет, – ответил ротмистр. Лицо у него было непроницаемо.
Кот снова мяукнул, и Агранцев потрепал его за ухом. Павел Романович отвернулся. Ему было неприятно смотреть.
Вот и первые жертвы моей мечты, подумал он. Чем помешали Агранцеву эти злополучные китайцы из нищей фанзы? Ничем. Ротмистр устранил их на всякий случай – чтоб не проговорились. И, вернее всего, жертвы сии не последние.
На улице послышался цокот копыт, приблизился, смолк. Снова забренчал колокольчик у двери.
– Однако, аншлаг, – заметил ротмистр.
Провизор замялся возле прилавка. Ему явно не хотелось открывать.
Колокольчик смолк, в дверь тотчас загрохотали.
– Полно, будет отсиживаться! – бросил провизору Агранцев. – Или вы знаете гостей и они для вас нежелательны?
– Нет-нет, – седой человечек заторопился к двери.
Пока он возился с засовом, разговор смолк. Все напряглись – и Дохтуров с Агранцевым, у которых было оружие, и Сопов с барышней, сидевшие безоружными.
– Да-да, здесь, – искательно сказал провизор, пропуская гостя вперед.
Павел Романович услышал, как щелкнул под столом взводимый курок: ротмистр явно не хотел, чтоб его застали врасплох.
– Насилу сыскал, – послышался знакомый голос. – Городишко дрянь, маленький, а поди ж ты…
Человек подошел ближе, и Дохтуров узнал его: казак из атаманского конвоя. Мокрая черкеска обвисла на плечах, газыри влажно блестели.
– Который из вас доктор? – спросил он.
Павел Романович молча поднялся.
– Григорий Михайлович просят прибыть. Срочно, – добавил он. – Пожалуйте, у меня экипаж.
Возникло мгновенное замешательство, и в этот момент ротмистр, перегнувшись через стол, вдруг тихо шепнул:
– А ведь на деле-то, доктор, вы прекраснейшим образом знаете, в чем рецепт панацеи. Верно?
Не успел Дохтуров ответить, как он отодвинулся назад и тонко, понимающе  улыбнулся.
В общем, чего-то похожего следовало ожидать. И в самом деле, мало кто поверит, будто чудодейственное лекарство сложилось само собой, при полном неведении доктора.
Однако господин Агранцев к этому обстоятельству, по всему, относился спокойно. Определенно думал: никуда доктор не денется – с этакой тайной быть одному крайне опасно. Потому что легко и вовсе без секрета остаться. А заодно – и без головы. В чем, надо признать, был он совершенно прав.

* * *

Пришла пора расставаться.
И как раз накануне отъезда из Цицикара между Павлом Романовичем и господином титулярным советником нешуточная беседа затеялась. Но – точности ради – прежде был разговор с атаманом, который по-прежнему не хотел отпускать Дохтурова от себя. Для того и велел отыскать. Семин предложил Дохтурову остаться в отряде и был заметно огорчен новым отказом. Однако обещание все же исполнил – познакомил со своим авиатором.
Тот был неразговорчив и явно томился необходимостью объясняться с неизвестным штатским. Но Павел Романович был и настойчив, и обходителен: расспросил об особенностях летной работы, поинтересовался, бывал ли пилот в деле и сколько за ним воздушных побед.
Авиатор оживился мало-помалу.
Выяснилось, что есть у него кумир – прославленный пилот Нестеров. И есть мечта – попасть в БАГ к адмиралу Колчаку. Правда, говорил пилот о своем проекте, немного конфузясь. И потому лишь, что Павел Романович сообщил о своем намерении пробираться в Харбин.
– У нас тут что за дела? Одна только разведка. У баговцев совсем другое. Там все серьезней. И бомбирование предполагается, и, само собой, поединки. А тут я на поединок никак пойти не могу – ремонта никакого, если, не дай бог, поранят машину – месяц могу просидеть без дела. А пилот без опыта киснет.
– Я ведь в пятнадцатом году на германском как воевал? – говорил авиатор. – Цеплял к своему «Морану» якорь на тросе, а к якорю – шашку пироксилиновую. Завидел противника – якорь вниз, и с хвоста захожу, высоту набираю. Тут, сударь, ювелирный расчет требовался, чтоб самому не пропасть.
– А теперь? Так же воюют?
– Так же? – переспросил авиатор, явно сожалея о бестолковости статского собеседника. – Вот уж нет. Господин инженер Иордан из Киева предложил оригинальнейшую идею. Представьте: пилот размещается на заднем кресле, а на переднее пулемет ставится и запас патронов. Целых семьсот штук! Пулемет, правда, под углом кверху стоит, чтобы ось ствола вне диска винта смотрела. Но все равно – эффективнейшая вещица! Куда там якорю с пироксилиновой шашкой. Каменный век. Подходишь к противнику снизу, дергаешь за гашетку – чик, и готово!
– И у вас такой же?
– Верно. Да только где мне его использовать? Мотаюсь над лесом, будто комар над голым задом, пардон. Все диспозицию красных изучаю. А чего ее изучать? Нету у них никакой диспозиции. Тем и берут. Вот у боевой авиагруппы иная задача. Там будет настоящее дело, помяните мое слово.
– И что, не просились перевестись? – продолжал приставать Павел Романович, вынужденно приспосабливаясь к собеседнику, потому что главный вопрос был еще впереди.
– Нет. Атаман ни за что не отпустит. Вот если б от адмирала пришло отношение… Да и то – вряд ли. Они с атаманом в контрах. Два медведя в одной берлоге. Хотя, разобраться, единое дело делают. Но я все-таки перейду! – воскликнул он неожиданно и пристукнул кулаком по коленке. – У меня в БАГ, знаете, товарищ имеется. Поручик Миллер. Он меня звал. Вот, даже кольцо подарил – это их, баговцев, знак, – авиатор покрутил на пальце широкое серебряное кольцо явно кустарной работы. – Так что подниму как-нибудь утром машину – и адье!
– Позвольте взглянуть?
Авиатор снял кольцо с указательного пальца левой руки (безымянный и мизинец отсутствовали) и протянул Павлу Романовичу.
Кольцо, натурально, самодельное. Широкое, но тонкое, а наверху эмблемка припаяна: двуглавый орел держит в когтях авиационный винт с лопастями.
– А кто таков этот Миллер?
– Лучший пилот, – убежденно сказал авиатор, забирая кольцо. – Самый лучший из всех, кто когда-либо летал над нашей грешной землей. А может, и из тех, кто будет летать.
– Чем же он так хорош?
– Вы не поймете.
– Я постараюсь.
– Миллер талантлив, бесстрашен и очень удачлив. У него лишь на германском сорок пять побед. Да еще здесь. Легенда! Под ним погибло двадцать машин. На нем живого места нету, вся нижняя челюсть на стальных скрепах. Однажды он дрался один с двенадцатью «Альбатросами».
– И победил?
– Да, – сказал авиатор. – Но послушайте, атаман просил вас над тайгой покатать. Не передумали?
– А куда ж вы меня посадите? Сами говорите – переднее сиденье вашего «Сопвича» под пулемет занято.
– Так я патронный ящик на время сниму, вот и поместитесь. Только почему «Сопвич»? У меня «Ньюпор». А вот на «Сопвиче» я вас точно бы не покатал. Это аэроплан одноместный.
Вот так и бывает: только решишь, будто улыбнулась тебе наконец удача, – и тут как раз получишь от судьбы по зубам.
Павел Романович наскоро разговор закончил и поспешил с авиатором распрощаться. Показалось, что тот ушел немного обиженный. Да только что оставалось делать?
Словом, пилот, да не тот.
Не получилась контратака на неведомого врага. Геката по-прежнему оставалась анонимной и оттого особенно смертоносной. Надо признать: то, что они до сей поры живы, объяснялось большей частью везением. И личной храбростью ротмистра, мысленно вздохнув, добавил про себя Дохтуров. Правда, мадемуазель Дроздова, узнав от атамана подробности поединка доктора с броневиком «Товарищ Марат», восторженно заявила, что Павел Романович – настоящий герой. Но это, конечно, по молодости.
Дохтуров попросил атамана вместо полета помочь с паровозом до Харбина. Попасть туда было теперь первостепенной задачей. Семин обещал – и слово сдержал.
Ждать пришлось более четырех часов. И вот тут-то произошла беседа с господином Соповым, имевшая самые важные последствия.
До поезда (читинский скорый, набитый мешочниками и беженцами, к которому атаман распорядился прицепить теплушку-двухоску) коротали время за чаем в том же привокзальном ресторане. Пути расходились: ротмистр сказал, что, пожалуй, останется у атамана. Клавдий Симеонович говорил, что воротится в Харбин, но позже – ехать в грязной теплушке он наотрез отказался. Анна Николаевна, хотя на словах и торопилась в материнский дом (та, верно, уж и надежду-то потеряла!), тоже решила повременить с отъездом.
А вот Павел Романович ждать не мог – его дело не терпело ни малейшего отлагательства.
– Знаете, – сказал Клавдий Симеонович, когда ротмистр отправился знакомиться с частью, куда был временно определен атаманом, а мадемуазель Дроздова прилегла на кушетке в углу, – не верю я в это чудесное снадобье. Вот ни на столько! – и показал ломаный, с траурной каемкой, ноготь.
Этим словам Павел Романович не удивился. Во-первых, из восторженных поклонников как раз и получаются самые ярые ниспровергатели. Его всегда удивляло, что Сопов так быстро поверил в рассказ о лаудануме. К тому же, насколько он знал титулярного советника, тот никогда не говорил все до конца, непременно оставляя что-нибудь напоследок.
Поэтому сейчас Павел Романович ничего не ответил – молча ждал, что последует далее.
И дождался.
– Глупости все это, – проговорил Сопов. – Я, впрочем, не столько про вашенскую панацецию. Или как там ее?
– Панацея, – машинально поправил Дохтуров.
– Вот-вот. Я насчет теорийки вашей, будто за вами одним гонятся и сжить со света хотят. Не-ет, тут не складывается. Тут что-то иное.
– Например?
– А не знаю. Только вот что скажу: вы кое-что упустили. Потому что не имеете информации.
– Какой еще информации?
– Очень существенной. Да что там крутить: про генерала-то вы забыли! А он и есть главный злодей!
– Это вы о Ртищеве?
– О нем, о ком же еще. Вы ведь главного не знаете. Он же, ракалья, в меня из револьвера стрелял!
– Вот как? – поразился Дохтуров. – А что это вы ничего до сих пор не сказали?
– Ну не сказал. Тут столько всего навертелось!
– Так расскажите подобнее, – просил Павел Романович.
И титулярный советник поведал о совместном с генералом Ртищеве переходе чрез маньчжурский девственный лес, о спасении «их превосходительства» из глупой ловушки – и о воспоследовавшей черной генеральской неблагодарности.
– Я от него по своей воле ушел, – повторил Клавдий Симеонович. – Потому как мутный он человек. На сопку взобрался, гляжу вниз – люди. У меня сердце возликовало. А тут он. И как только поспел следом? Подходит, достает револьвер (между прочим, мой собственный, похитил у меня накануне) и – пифпаф точненько в грудь! Портсигар наградной спас, храни Господь великого князя. Отвел пулю. Я побежал, он следом, и давай в спину садить! Насилу ноги унес. Ну ладно. Я ведь к чему: как это он, в его-то годы, по тайге зайцем скакал? Ведь и поверить нельзя! Сперва, в гостинице, он мне совсем рассыпчатым показался. Кажется, дунь – и улетит в поднебесье.
А потом вроде как оживать начал. А у мадам Дорис? Помните?
– Что именно?
– Да как он по сторонам глазками-то постреливал! Я тогда подумал – гривуазный старичок, настоящий мышиный жеребчик. А он вот каким оленем на деле-то оказался! Может, ваш секрет – у него? – добавил неожиданно Сопов и в упор глянул на Павла Романовича.
Дохтуров покачал головой:
– Нет. Не сходится. Случайный он человек. А что до прилива сил – так это от шока. Нервная аффектация по причине переутомления и крайней опасности. Такие случаи известны, описаны. Уверяю: через час, многое через три после того, как вы с ним расстались, силы его иссякли. И сейчас старик-генерал совершенно беспомощен. Если вообще жив.
– Да? – недоверчиво переспросил Сопов. – А с чего это он вздумал стрелять?
– По той же причине. Из-за сильнейшего переутомления и нервического напряжения у генерала Ртищева произошло помутнение рассудка. Скорее всего, в его воображении вы предстали кем-то из прошлой его жизни. Скорее всего, врагом. Ну… и вот результат.
– Замечательный результат, – проворчал Клавдий Симеонович, недовольный и, по-видимому, не переубежденный. – Как знаете, – добавил он. – А только я сомневаюсь, что он с ума съехал. И насчет упадка сил – тоже. Жаль, вы генерала тогда не видали. Небось теперь бы иначе заговорили.
Павел Романович пожал плечами.
– Может, со мной поедете? – спросил он. – Вы человек практический. Можете быть полезны.
– Я вашему предприятию не товарищ, – ответил Сопов, – не верю я в него. Да и не хочу я спасать царя.
– А себя самого? Это ведь одно и то же – сейчас вы спасете государя, а потом он спасет вас. Иначе и быть не может! Да и вообще – это долг.
– Глупости, – раздраженно сказал Сопов. – Нету теперь никакого долга. Я в него не верю. Есть одна только выгода. Чего за примером далеко ходить: вот возьмем, кот нашего ротмистра. Что, думаете, он по чувству долга за ним хвостом ходит? Нет, исключительно из одной выгоды. Привык, что Агранцев кормит его и ухаживает. Начни я кормить – за мной станет ходить. И это хорошо, потому что от выгоды самая крепкая связь получается. Видали, как он ротмистру лицо-то лизал, когда тот в горячке кончался? То-то. Из чувства долга такого не будет. Я и то думаю, а вдруг это кот его спас? – спросил неожиданно титулярный советник.
– Как это?
– Ну, скажем, какая-нибудь таинственная эманация от него истекает. Кошки ведь существа загадочные. Их, говорят, в Древнем Египте еще приручили. Они с фараонами вместе жили. Что думаете?
– Вздор, – сказал Павел Романович.
– Ну, может, и вздор, – титулярный советник вздохнул, потянулся. – Пойду и я, прикорну в уголке. Вы, доктор, словно железный. И сна вам не надо. А я совсем уж сомлел.
И пошел от стола.
Павел Романович остался один. Задумался, посмотрел на корзину, в которой сладчайше спал источник «таинственной эманации».
– Вот еще глупости, – пробормотал про себя доктор.
Повертел салфетку и сделал движение, намереваясь вставать, – но не встал, опустился обратно на стул с видом человека, пораженного внезапной и очень значительной мыслью. А потом сделал вот что: ухватил корзинку с Зигмундом, свой саквояж и, оглянувшись, быстро вышел из ресторанного зала.
…Возвратился он часа через два. Вид у него был довольно-таки дикий: сюртук расстегнут и в одном месте даже надорван, куафюра совсем никакая, рукава и грудь сорочки в пятнышках крови. В правой руке Павел Романович держал свой саквояж, в левой – корзину, накрытую белой тряпкой. На тряпке отчетливо проступали алые следы. А в глазах застыло некое особенное  выражение. Окажись тут уважаемый профессор Тарноруцкий с кафедры психиатрии – наверняка б заинтересовался Павлом Романовичем.
Да и ротмистр, случись он теперь, был бы сражен. Но не внешним видом Дохтурова, а состоянием корзины. А уж доведись ему заглянуть внутрь… Не хочется даже и думать, что произошло бы затем. Похоже, доктор и сам прекрасно понимал крайнюю нежелательность такой встречи. Он торопливо прошел через ресторанный зал (на счастье, почти пустой), выбежал на крыльцо.
Свежий воздух его немножечко освежил. Он остановился, потер переносицу. А затем, похоже приняв какое-то решение, скрылся в тени меж пакгаузами.
Когда прибыл читинский, на привокзальную площадь вывалилась гудящая орава в серых шинелях с чайниками и котелками. Но разжиться кипятком не удалось: к составу срочно примкнули теплушку, и поезд тронулся. В последний момент к прицепленному вагону подбежал человек с саквояжем в одной руке и дамской шляпной коробкой – в другой. Он что-то торопливо сказал приставленному часовому, тот кивнул и посторонился.
И Павел Романович (это был, разумеется, он) благополучно погрузился в теплушку. С тем и отбыл из Цицикара, держа путь на Харбин, ни словом не обмолвившись со своими товарищами. И даже не попрощавшись с Анной Николаевной, что было совсем удивительно.

Глава четвертая
Снова в Харбине

Сунув привратнику веселого дома целковик, Дохтуров зашагал по дорожке мимо газона, поднялся на крыльцо и оказался в просторной гостиной, похожей на ресторан и кондитерскую одновременно. Уселся на одном из диванов в углу, пристроил рядом саквояж и корзину и приготовился ждать.
Народу было немного. Можно сказать, почти совсем никого – кроме Павла Романовича еще только один господин, который сидел в другом конце, изо всех сил стремясь сохранить инкогнито.
Подкатился официант в малиновом. Поинтересовался елейно:
– Чего желаете-с?
Павлу Романовичу очень хотелось прямо и безо всяческих экивоков ответить, чего именно он желает. Главной целью посещения веселого дома был разговор с его хозяйкой, мадам Дорис. Оценив собственные возможности, Павел Романович пришел к выводу: никаких иных способов осуществить задуманное не имеется. Для его намерений главным были необходимые связи. У мадам они определенно имелись. Разумеется, не у нее одной – однако же обратиться к властям с предложением снестись с большевиками, да еще со столь фантастической целью, было совершенно немыслимым. Пока разберутся, пока проверят и поверят (если только это случится), уйдут месяцы. А может, и годы. Сейчас же счет шел буквально на дни. Искать нужные связи самостоятельно? Но где и как?
Павел Романович прекрасно понимал, что не обладает специальными навыками для подобной роботы.
К тому же на таком предприятии голову потерять – легче легкого.
Итак, оставалась Дорис. Но обращаться к ней напрямую было бы ходом неверным. Ротмистр, предполагая со стороны Павла Романовича подобный ход (хотя и не одобряя), снабдил его, так сказать, рекомендательным письмом.
На сложенной четвертушке бумаги твердым острым почерком карандашом было начертано:
«Дашенька, этот человек от меня. Послушай его. Твой Вольдемар». 
Однако Дохтуров считал, что идти сразу к мадам – неправильно. И даже, вероятно, опасно. Скорее всего, хозяйка заведения заподозрит в нем полицейского провокатора. На ее месте так бы подумал каждый. И поступил соответственно.
Не то чтоб Павел Романович уж очень страшился опасностей, однако специально испытывать судьбу все же не стоило. Тем более что с опасностями за последнее время несомненный перебор получился. Надо придумать что-то иное, изящней…
– Вот что. Свиную отбивную мне принеси, – сказал Дохтуров. – И с зайчатиной расстегайчиков. Я помню, они тут у вас отменные. А на десерт – блинчиков под вареньем. Малиновым.
Официант потупился.
– Прощеньица просим, – пробормотал он, – да только у нас кухня еще не натоплена. По утреннему времени повар едва начал. Нету ни расстегаев, ни отбивной…
– А вчерашние?
Официант всплеснул руками – вышло совершенно по-бабьи:
– Господь с вами! Вчерашнего не держим-с! Все только нонешнее, свежайшее.
Павел Романович хмыкнул:
– Так что ж, мне голодному оставаться?
– Сельтерской с конфектами могу предложить, кофий с ликером, марципанов. У нас марципаны отменные. Или хоть китайских цукатов…
– Да не хочу я сластей! Мне бы поосновательней. – Дохтуров и в самом деле ощущал сильнейший голод, так что и сама мысль о кондитерских прелестях казалась невозможной.
– Из поосновательней только яичня на сале… – пролепетал официант. – Можно большую. Прикажете приготовить?
– Да. Только пускай лук не кладут. Я этого не люблю.
– К яичне кедровая хороша. Не изволите ли?
– Пускай будет кедровая.
– Сию минуту-с! Не соблаговолите с диванчика к столику пересесть?
Павел Романович соблаговолил. Спросил прежде – за который?
Официант любезно показал на шесть пустующих столиков, выстроившихся вдоль стены слева от входа. На каждом – лишь плоские пустые тарелочки, свернутые салфетки да бронзовый подсвечник в середине.
Подсвечник вблизи Павлу Романовичу не показался: изображал он бронзовую обезьянку с наглой, глумливой рожицей, державшую свечу обвитым на змеиный манер длинным хвостом. Неизвестный ваятель снабдил обезьянку не по росту развитыми первичными признаками пола, выполненными к тому же с анатомической тщательностью. Получилось похабно. Вообще, обезьянка была похожа на черта (но не карикатурно, а как-то по-настоящему), отчего смотреть на нее не хотелось. Пересесть, что ли? Но Павел Романович все же остался. Подумал, что это будет попросту глупо.
Кроме того, имелся иной резон: в прошлый раз они за этим столиком и сидели. Прислуживал, правда, другой подавальщик. Павел Романович его запомнил: малокровный и плоскостопый – наверняка в детстве перенес тяжелый рахит. Как же к нему другие тогда обращались? А, вот: Матюша. Агранцев рассказывал: этот Матюша приказал долго жить у него на глазах.
Тут официант доставил яичницу (надо признать, приготовленную недурно – со специями и нежнейшими шкварками), наклонился пониже:
– Есть ли пожелания по главному кушанью? Могу составить рекомендацию. Каких предпочитаете? Рослых, пухленьких, субтильных? Шаловливых иль скромниц? Брюнеточек, рыженьких, светлых? У нас все аккуратно, с разбором. На самый придирчивый вкус. Коль захотите, я и Матюшиных обозначу. Они нынче в моем списочке ходят.
«Ого! – отметил мысленно Павел Романович. – Выходит, подавальщики тут не только тарелки меняют. Еще и своднями выступают. И что, у каждого свой штат? Оригинально».
– Позже.
– Как угодно-с, как угодно-с, – «малиновый» официант закивал и с поклоном покатился прочь от стола.
Павел Романович заложил салфетку и принялся за еду, сожалея, что не начал вояж с посещения привокзального ресторана. Там-то небось печи на ночь не гасят и мясное горячее подадут, когда спросишь, – хоть утром, хоть вечером.
В зал вошли две молодые женщины – а может, и барышни. В длинных шелковых платьях с глубоким декольте, они были чем-то неуловимо похожи. Словно сестры. Только у одной платье было бирюзового цвета, а у второй – розового.
Та, что в голубом, села к роялю. Пальцы пробежали по клавишам. Она негромко запела:

Не уходи,
Побудь со мною…

Барышня в розовом встала рядом, закурила длинную папироску, предварительно вставив в мундштук. Но, похоже, пение товарки (весьма недурственное) ее вовсе не трогало. Она скучливо оглядела зал, ненадолго задержалась взглядом на господине в дальнем углу, а потом принялась рассматривать Павла Романовича.
Дохтуров это внимание к свой персоне отметил, но не стал отрываться от завтрака. На «главное кушанье» не было времени. Павел Романович подумал об этом с сожалением – и тотчас себя устыдил. А как же Анна Николаевна? Нехорошо получится. Истосковавшийся организм попытался было протестовать, но бунт был усилием воли подавлен.
«В другой раз», – примирительно подумал Павел Романович, однако на том искушение не кончилось.
Розовая барышня грациозно отошла от рояля и направилась к его столику. Подошла вплотную, держа в отставленный руке зажатый меж пальцев мундштук, сказала:
– Господин офицер, угостите даму лафитом! – Поскольку Дохтуров промолчал, добавила: – Мишель, разве ты не предложишь мне сесть?
Павел Романович неторопливо отложил нож и вилку.
– Сударыня, – сказал он, – вы чудо как хороши. Но я не Мишель. И даже не офицер. Произошла ошибка. Прошу извинить.
Барышня рассмеялась и без приглашения сама села за столик.
– Княжна Тулубьева, – сказала она, протягивая руку для поцелуя. – Для друзей просто Ирина.
Для дамы легкого поведения протянутая к лобзанию рука – моветон, однако тут не просто кокотка – а титулованная особа.
Павел Романович совсем уж было спросил: «В самом деле княжна?» – однако смолчал, удержался.
– Польщен, – привстал, прильнул губами к узкой горячей кисти.
– А кто вы? – спросила барышня-княжна. – Или это секрет?
– Павел Романович, – представился Дохтуров, на всякий случай не называя фамилии. И добавил: – Я врач.
– Врач? Ах, как чудесно! – Княжна захлопала в ладоши.
– Чему вы так радуетесь?
– Ах! – смеясь, сказала княжна. – Понимаете, у нас тут имелся свой эскулап, некто доктор Титов. Знаете ли, такой толстый несимпатичный дядька. От него всегда противнейшим образом пахло. И к тому же еще он – мужеложец! Вообразите? – Княжна понизила голос: – С недавних пор ему вышла отставка. Но заведение у нас почтенное, а потому без доктора нам никак невозможно.
Это выходило забавно.
– Вы что же, мне вакансию прочите?
– Ну почему сразу вакансию… А хотя б и вакансию – чем плохо? Вы сами-то доктор по какой части?
Тут Павел Романович отчего-то тихонько вздохнул и ответил:
– Специализация у меня широкая. Многое наверстал… в ссылке.
– Широкая? Как это мило! – восхитилась княжна, но тут же воскликнула: – Ой, ссылка!.. Вы что же, каторжник?
Первоначально Павел Романович, перешагнув порог веселого дома, вступать в разговоры с его обитательницами вовсе не собирался. Однако сейчас неожиданно увлекся беседой. И не сказать чтобы совсем против воли. Дело, по-видимому, заключалось в том, что мадемуазель Тулубьева ему нравилась. И чем дальше, тем больше.
– Я вовсе не каторжник. Служил в столице и был выслан на поселение, на пять лет. Да только потом все так повернулось, что возвращаться оказалось уж некуда.
– Отчего?
– Переворот, революция. Возвращаться было опасно – с моим-то происхождением. К тому же имелись еще обстоятельства…
– Ах, я знаю! – вскричала княжна. – Вы полюбили! Ведь так? Сознайтесь!..
Павел Романович прекрасно понимал, что сидящая напротив него барышня – профессиональная кокотка, и вся бонтонность ее – не более чем маска. Театр, отменно выученная роль. Да и титул, надо полагать, лишь сценический псевдоним. Но странное дело: при всем этом знании девица ничуть не теряла в своей привлекательности. Скорее наоборот.
– Все обыкновеннее, – сказал Павел Романович. – Не было никакой любви, а имелась врачебная ошибка. За которую я поплатился. Надо признать, совершенно справедливо. Так что не такой уж я хороший врач. И вряд ли подойду для вашего заведения.
– О-о… – протянула княжна. – Как это печально. А я уж подумала…
– Что?
– Подумала: вот девушки-то обрадуются! У нас ведь мадам без осмотра не выпускает к клиентам. Только вот я да Софи́,– она кивнула в сторону бирюзовой барышни. – Но мы на особом счету, и, можно сказать, исключение. А у остальных – запрет.
Странно, подумал Павел Романович. Подавальщик-то говорил иное. Сулил чуть ли не звезд с неба, а у них тут две дамы на все заведение.
Однако Ирина Тулубьева и впрямь была замечательнейшей особой. Тут же, по мимике, угадала невысказанную Дохтуровым мысль – недаром числилась на особенном положении.
– Вы небось подумали – а что ж тогда Тимошка предо мной распинался? – весело спросила она. – Ведь так? Верно?
Павел Романович кивнул.
– Так он это для авантажности. И чтоб не огорчить гостей. А на самом деле я да Софи́ выход имеем. Но это я только вам говорю, по секрету. – Она округлила глаза и прижала пальчик к губам.
Между тем от рояля летели звуки симпатичного контральто:

Тебя я лаской огневою
И обожгу, и утомлю!

Тулубьева поморщилась.
– Софи́ славная, – сказала она, – но такая лентяйка! Не хочет нового учить. «Утро туманное» да эта докучливая штучка – вот все, что она знает.
– А мне этот романс нравится, – сказал Павел Романович.
– Правда? Можете послать Софи́ букет или шампанского – ей будет приятно.
Дохтуров мысленно улыбнулся: все как всегда.
Ирина вспорхнула и легко перелетела к роялю. Там она принялась что-то шептать свое товарке на ушко, обе с улыбками косились на Павла Романовича. Упомянутая Софи́ при этом не прерывала пения:

Восторг любви нас ждет с тобою,
Не уходи, не уходи…

Романс закончился. Девушки, глянув еще раз на Павла Романовича, скрылись за прикрывавшим дверь занавесом. Доктор продолжил трапезу, но уже без прежнего аппетита, в задумчивости.
Постороннему человеку коротенькая беседа с кокоткой могла показаться пустячной. Но на самом деле обстояло иначе. Разговорчик был не случайным (потому ничто на свете не приключается просто так, в этом Павел Романович был твердо уверен), однако что прикажете делать далее? Можно, конечно, воспользоваться нечаянной оказией и предложить свои услуги хозяйке заведения. К такому варианту судьба словно сама подталкивает. Если сладится, не надо давать ход записке ротмистра (признаться, этого Павлу Романовичу ужасно не хотелось).
Это с одной стороны. А с другой – самое очевидное далеко не всегда самое правильное. Недаром говорят: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Мадам Дорис может и не согласиться. Потом, вдруг у ней уже есть врач на примете? Да и вообще, нельзя исключить, что вся история с изгнанием врача-мужеложца – досужие выдумки. Или же попросту шутка. Хорош он тогда будет, сунувшись со своими услугами! После такого конфуза затевать главный  разговор с мадам Дорис окажется совсем не с руки.
Но и упустить такой шанс никак невозможно! Потому что с врачом люди более всего откровенны, и не только в обсуждении личных недугов. Дамы – те особенно, для них наперсника интимнее и не сыщешь. Ну разве что – куафер, если из самых искусных.
Поэтому трудно придумать предлог лучше и подходящее, нежели нынешний. И выполнить просто – позвать сюда розовую княжну, объявить, что не против стать местным эскулапом. А та все сама сделает. Вот и будет случай поговорить с хозяйкой.
Ситуация, прямо сказать, складывалась неоднозначная.
Правда, на случай таких вот неясностей имелся у Павла Романовича личный рецепт. Дело в том, что, когда выбор неочевиден и труден, каждый из нас может принять правильное решение. Для этого нужно отрешиться от окружающей суеты и прислушаться к себе, со всем возможным вниманием. Тогда обязательно зазвучит тихий голос , который точно подскажет, как поступить. И после уже будет самому ясно: только так. Иначе и быть не может.
Но вот закавыка – голос сей чрезвычайно легко заглушить. Звучит он короткое время и, если к нему в первый же миг не прислушаться, вскоре совсем замолкает. А дальше уж что ни делай – без толку. Второго раза не будет.
Но в том-то и заключалась беда, что Павел Романович этот важный момент пропустил. Как раз с княжною беседовал. И оттого сейчас пребывал в некоторой даже растерянности.
Наконец он тряхнул головой, словно отгоняя неприятную для себя мысль, и вернулся к прерванной трапезе. Но, поковыряв немного яичницу (к тому времени порядочно остывшую), отложил вилку и подал знак «малиновому» подавальщику.
– Надумали-с?
– Надумал, – сказал Павел Романович. – Ты вот что, братец, передай-ка хозяйке… Впрочем, нет, подожди.
И он нагнулся к стоявшему на полу саквояжу. Но поднять его не успел: закрытый в корзине кот внезапно мяукнул – громко и требовательно. Должно быть, решил, что его наконец собираются здесь покормить.
– Ой! – воскликнул официант. – Это кто ж у вас там? Кот? У нас с котами нельзя! И ни с какою другой скотиной! Строжайше воспрещено-с!
– Нет никакого кота, – ответил Дохтуров, сунув официанту трешницу. – Тебе показалось.
Тот трешницу спрятал, однако по лицу его было видно – надолго не успокоится.
И верно:
– Я извиняюсь, – горячо зашептал подавальщик. – Нету кота – значит, и нету. Но корзиночку вашу все ж дозвольте отсюда убрать. Ничего с нею не станется, я сам догляжу. А после отдам в лучшем виде. Иначе Иван Дормидонтович со свету съест. Места лишусь, а мне без работы никак… Так что вы, сударь, того… Уж будьте любезны…
– Ладно. – Павел Романович достал из саквояжа записную книжку, выдрал листок и начертал коротенькую записку. – Вручи это хозяйке.
Официант покачал головой и даже руки за спину спрятал – вот как вдруг испугался.
– Никак невозможно-с! Мне к мадам ходу нет! Только через Иван Дормидонтовича.
Дохтуров вдруг рассердился:
– Что ж это все у тебя «нет» да «никак»! С тобой, братец, я вижу, каши не сваришь. А кто таков будет этот ваш Иван Дормидонтович?
– Управляющий-с. Он у нас всем заведывает.
– Понятно. Как же его найти? У меня, видишь ли, совершенно неотложное дело.
Официант наморщил лоб, поглядел на часы, стоявшие на каминной полке:
– Он теперь на крытом дворе-с. У нас тут ведь почти все свое, только рыбку привозную берем-с. Да еще по винной части приходится…
– А после? Куда он пойдет? – нетерпеливо перебил Павел Романович.
– Известное дело, к себе. Отчет-с за прошедший день составлять. А потом, как полдень пробьет, уж непременно к мадам отправится. С докладом.
Это Павла Романовича не устраивало. Что собой представляет сей Иван Дормидонтович? И согласится ли быть почтальоном?
Но выхода не было. Решение принято, так что следует действовать.
Конечно, Дохтуров не собирался посвящать мадам Дорис в истинные намерения. Предполагал сообщить ей, что якобы имеет достоверные сведения о неких весьма значительных ценностях, укрытых в одном из столичных особняков их прежним владельцем. Этими сведениями он (Павел Романович) готов поделиться с новой властью. Но не за просто так (в подобную благотворительность большевики уж ни за что б не поверили), а в обмен на свободу для своего брата, содержащегося сейчас в заключении.
Ни брата, ни упомянутых сведений у Павла Романовича не было. Но в целом история звучала правдоподобно. Особенно хороша была тем, что могла затронуть главную, самую чувствительную струну в сердцах большевистских вождей – алчность. Павел Романович слышал немало рассказов, как удавалось выкупить из печально известного дома на Гороховой самых, так сказать, отъявленных «врагов народа». И ничего, получалось – если удавалось договориться в цене. Так почему бы не получиться теперь?
Главное – довести предложение до нужного человека. Тут какой-нибудь заурядный комиссар, коих ныне развелось немыслимое количество, не годился. И кожанистый чекист – тоже. Требовался человек, облеченный настоящей властью. Такой мог обитать только в Петроградском Совете.
Вопрос: есть ли у мадам необходимые связи?
Ответ: напрямую – едва ли. Но через цепочку посредников – вполне вероятно.
Ладно, подумал Павел Романович. Minimum mini-morum, то есть самое меньшее, что я могу получить, – отказ. Зато каков вероятный выигрыш!
– Управляющий так управляющий, – сказал он малиновому официанту. – Пускай. Вот тебе записка.
Официант переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему очень не хочется доставлять неведомую почту, да и вообще лишний раз лезть на глаза начальству.
– Держи, – Павел Романович сунул ему еще трехрублевку. – На словах скажи: жду ответа. Да только гляди, не вздумай читать по дороге.
Официант как-то непонятно глянул, спрятал деньги в пояс, записку за голенище, поклонился и поспешно ретировался.
А ведь прохвост-то читать, поди, не умеет, подумал Дохтуров. Потому и посмотрел столь загадочно. Это кстати.
Управляющий, понятно, грамоте разумеет. Но в том особой беды не было. Павел Романович составил такое послание, что чужой расшифрует навряд ли. А если и заподозрит чего, так не страшно.
Ждать пришлось долго.
Павел Романович уж начал думать, что с запиской что-то не сладилось: или мадам на месте не оказалось, или надул его малиновый прохвост-подавальщик. Как далее быть? Украдкой посмотрел вниз, где томился пленник корзины, боевой товарищ ротмистра – кот Зигмунд. Или, если сокращенно, – Зиги.
Удивительное существо. Столько на его долю пришлось – а внешне не отразилось. И характер спокойный: ни криков, ни требований. Прямо сказать – кот диковиннейший. Павлу Романовичу прежде такие не попадались.
При этой мысли Павел Романович усмехнулся (несколько напряженно) и просунул руку под ткань, намереваясь погладить долготерпеливого Зигмунда. Отблагодарить хоть таким образом.
За эту душевную чувствительность он был немедля наказан: бессовестный котяра тяпнул за палец, и очень чувствительно. Павел Романович отдернул руку и немедленно сунул в рот пострадавший палец – что было, конечно, весьма предосудительно с точки зрения гигиены.
В этот момент появился давешний официант.
– Мадам просят пожаловать, – сказал он. – Позвольте сопроводить.
– Сопровождай, – Павел Романович поднялся. – Бери саквояж.
Сам он нагнулся и поднял корзину.
– С котом невозможно-с!.. – завел было знакомую песнь подавальщик. Но Дохтуров глянул на него исподлобья – и тот сжался, перестал канючить. Видно, вспомнил потраченные на него трешницы. А может, еще что почувствовал. Впрочем, неважно.

* * *

– …А еще прачка Мэй две простыни вдрызг испортила. Взялась вчера полоскать, да и порвала. Я и то удивился – откуда силу берет? Пигалица, смотреть не на что, а вот поди ж ты… – Иван Дормидонтович деликатно кашлянул в кулак.
Дарья Михайловна Ложкина слушала рассеянно. Ей давно прискучили каждодневные доклады управляющего, терпела она их как неизбежное зло. Знала: управляющему они надобны более, нежели ей. Он через них свою значимость обнаруживает, а это для дела полезно. Так что пускай. Только не позволять растекаться и рапортовать всякую мелочь.
– Я, конечно, из жалованья у ней вычту, – сказал Иван Дормидонтович.
Тут он немного слукавил: недавно прачка исчезла и более не появлялась. Должно быть, удрала со страху за испорченное белье. Конечно, вернется – куда ей деваться? Однако утруждать хозяйку подробностями вовсе необязательно.
Мадам Дорис (а именно под этим именем знали ее окружающие) только кивнула. Из жалованья так из жалованья. Мелочь. Но все ж поинтересовалась:
– Ты бы спросил, как это ей, малохольной, довелось простыню изодрать? У нас ведь постели не казенным бельем застелены. Пальцем дыру не провертишь.
– Как же ее спросишь-то? Она ведь немая.
– Вот как! Почему? С рождения?
– Да нет, – ответил управляющий. – Язык у ней вырезан. Говорят, в детстве. Я вам в свое время докладывал, вы позабыть изволили.
Мадам Дорис подумала: вот дурак длиннобородый! Что мне за дело до какой-то прачки и ее языка? А вслух сказала:
– Ах да, припоминаю. Пускай. Что там еще?
Иван Дормидонтович снова кашлянул:
– Да так, всякая чепуховина. Не уверен даже, стоит ли отвлекать пустяками…
Мадам Дорис по опыту знала: вот теперь-то и пойдет самое интересное. Теперь главное – длиннобородого не одергивать, а то собьется, стушуется и важного не расскажет. По его куцему рассуждению, все, что он докладывает напоследок, – вещи необязательные. Переубедить в том невозможно, да и незачем. Только время терять.
Тут надо пояснить – ко всему мужскому племени мадам Дорис давно и неуклонно относилась с искренним неуважением. Имела она на то основания? Может, и так. Она, что называется, видала виды и опыт приобрела немалый.
Дело в том, что еще в гимназические годы, в предвыпускном классе, Дашенька Ложкина была почти совращена неким взрослым и обходительным господином. Впрочем, отчего это – почти? Совращена как есть! Правда, обстоятельства были особенными. Не сразу и скажешь, кто на деле оказался несчастною жертвой…

История бандерши

На ту пору Дашенька была в самом соку – известно, девочки в южных губерниях созревают быстрее северных сверстниц. Волосы – смоль, глаза – черные диаманты. А голос! И нрав веселый, а в то же время и рассудительный. К примеру, с родителем своим, Михаилом Степановичем, бывало, начнет говорить на всякие взрослые темы – и вроде как равный с равным выходит.
Правда, сама она после подобных бесед часто входила в задумчивость, а последний год и вовсе стала поглядывать на отца будто бы сверху вниз. Тут ничего нет удивительного: в славном купеческом роду Ложкиных (московская мануфактура и скобяные изделия) Михаил Степанович был, что называется, паршивой овцой.
Сгубила его бацилла, которую он подхватил в студенчестве. Захотелось Михаилу Степановичу ни много ни мало переустроить Россию. Да так, чтоб все были довольны и никто не ушел обиженным. Но для начала, конечно, требовалось ниспровергнуть имеющееся. В общем, обыкновеннейшая нигилистическая дурь, которая у сокурсников естественным образом испарилась. Они вышли в люди, дослужились до видных постов, а один так даже вышел в товарищи окружного прокурора.
Но не таков был Михаил Ложкин. Он-то не забыл своих фурьеристских мечтаний, ушел, как сам говорил, «в науку», писал прожекты и письма и ежедневно опасался ареста. Жил на средства жены и братьев, нисколько не тяготясь своим пустоделием, а в особенные минуты говаривал, что после «замолвит словечко» за родственников – заблудших овец.
Шли годы, никакого ареста не было. Более того, выяснилось окольным путем, что за славным ниспровергателем не имелось даже секретного полицейского наблюдения. Стало быть, властям он был не опасен и совершенно не интересен. Сам Михаил Степанович в такое поверить не мог. В этом известии видел он особенную, изощренную провокацию, имеющую целью своей уничтожить его «окончательно и бесповоротно».
Наконец все, включая последнего дворника, убедились, что Михаил Степанович – обыкновеннейший верхогляд и лайдак, сочинивший пустую сказку про себя самого и первый в нее поверивший. Так-то оно так, но куда было деваться домашним?
Для Дашеньки Ложкиной это становилось вопросом существенным. Дядья (а было их трое) непутевому брату помогали все с большею неохотой, а один так и вовсе на минувшее Рождество не прислал ничего, кроме открытки. Маменька часто болела, и то, что оставили ей родители, почти уж истаяло. На докторов ушло, на прислугу. А более того – на папенькины кутежи. Да-да, Михаил Степанович полагал, что настоящий ученый должен жить на широкую ногу, принимать гостей и сам делать визиты.
Вот и докутился. Но сколько, скажите на милость, можно штопать чулки и перелицовывать старенькое пальто? Сколько можно глядеть на обитые простым ситцем стены? А в день воскресный иметь пределом мечтаний прогулку в парке да коробочку монпансье? Тогда как многих старших девочек, разодетых по зимнему времени в меховые пальто с песцовыми муфтами, кавалеры катают по набережной в собственных экипажах, а угощают не дешевыми леденцами, а изысканными сластями в кондитерской Rabon!
Дело дошло до того, что Дашенька порой начинала серьезно подумывать о побеге. Когда слышала на набережной льющиеся из стрельчатых окон ресторана «Монплезир» звуки:

И зачем ты бежишь торопливо
За промчавшейся тройкой вослед?..
На тебя, подбоченясь красиво,
Загляделся проезжий корнет…—

просто сердце замирало. Так и думала: про меня это, про меня!
Но не видать ни проезжего кавалериста, ни мчащихся троек с гнедыми конями. Все обыденно и беспросветно.
Никому не было никакого дела до ее терзаний – в том числе и счастливым подругам. Они жили своей удивительной жизнью, и даже начальница гимназии, Жучиха, не оставляла их без обеда и не воспрещала смотреть синематограф, если гимназисткам случалось опоздать к занятиям. Можно сказать, снисходительно относилась. Почему так?
Дашенька была уверена: все дело в богатстве. Богатых никто не трогает. Даже Жучиха – а уж ей палец в рот не клади. Такая, как она, кого хочешь со свету сживет. Ее даже попечитель побаивается.
А ранней весной случилась новость: пожаловал папенькин друг. Проездом в Санкт-Петербург. Товарищ юности туманной – как выразился про него папенька. Даша восприняла событие со сдержанной скукой. Решила про себя, что такой же пыльный неудачник прибыл. Однако оказалось – импозантнейший господин. Хотя, конечно, глубокий старик – сорок три года. Впрочем, выглядел он моложе. Кстати, тот самый, товарищ окружного прокурора.
Был он весел и даже вполне остроумен (особенно за столом, когда подавали наливки), рассказывал любопытные анекдоты. Одевался недурственно. Правда, это по их провинциальным меркам – как там, в столицах, нашли бы его наряд, трудно сказать. Но вряд ли так, что уж совсем никуда. И еще: был у гостя на левом указательном пальце замечательный перстень с изумрудом чистой воды. Про чистую воду он сам и сказал и пояснил: очень дорогой, фамильный.
На Дашу гость поглядывал снисходительно. Сказал, что в Петербурге, в министерстве юстиции открылась нешуточная вакансия, и его переводят в столицу. Через голову непосредственного начальника, который рвет и мечет, однако поделать ничего не может. А что удивительного? Талант в конечном итоге должен быть оценен по заслугам.
Правда, папенька говорил приватно, что дело не столько в таланте сего служителя Фемиды, сколько в его тесте – очень влиятельном чиновнике из полицейского департамента. Дашеньку это несколько опечалило, но слушать анекдоты было все равно интересно.
Товарищ прокурора собирался пробыть три дня, однако минула неделя, а он все гостил. Даша никак понять не могла, отчего это папенькин друг задержался. А потом все открылось.
Дело оказалось в ней самой, Дашеньке Ложкиной.
Стала она замечать, что последние пару дней гость за столом к наливкам почти не касается. В отличие от папеньки, который, по своему обыкновению, очень даже усердствовал. А затем падал в объятия Морфея, который не отпускал его после часа два или три. Маменька к столу выходила нечасто, так что оставались Даша с приезжим юристом наедине.
В такие моменты тон его заметно менялся – вместо хлестких историй начинались романтические серенады. Гость говорил очень проникновенно – о мужском беззащитном сердце, о супруге, которая вовсе не понимает устремлений просвещенного человека. И о том, как он, в сущности, одинок.
Даша начала подозревать, что у товарища прокурора на уме нечто особенное. Однако (по молодости) догадалась все же не сразу. Помогла природа.
В тот знаменательный день в небе с утра ворочались густые синебрюхие тучи, а после обеда разразилась гроза. Сидели на веранде, пили липовый чай с тарталетками. Даша слушала товарища прокурора вполуха. Гроза всегда вызывала в ней некое душевное томление. Словно вот-вот должно случиться что-то очень важное, значительное, обещанное давным-давно.
Товарищ прокурора, похоже, уловил это ее состояние и с начатого еврейского анекдота искусно повернул на то, сколь важно для мыслящего и чувствующего человека пребывать в гармонической связи с природой. И вовремя отзываться на зов подспудных желаний.
Тут же рассказал случай, бывший недавно с ним на охоте. Про то, как приманивал селезня посредством подсадной утки. Ждал долго. Селезень наконец прилетел, соединился со своею серой подругой, а после беззаботно взмыл в воздух. И было в этом полете столько ликующего, жизнеутверждающего восторга и счастья, что товарищ прокурора выстрелить так и не смог. Потому что, по его словам, это значило бы покуситься на самое Любовь (именно так, с большой буквы).
Дашенька, которая эту историю уже где-то читала, слушала с нетерпением. Она понимала, куда клонит папенькин друг и кому отведена роль серенькой утицы. Голову набок склонила и глаза прикрыла – вроде как в томлении. (Впрочем, она почти даже не притворялась, потому что рассказчик был искусен, неторопливо придвигался все ближе, и от голоса его и легкого прикосновения дрожь пробегала по телу и перехватывало дыхание.)
Словом, склонила Дашенька голову, как бы капитулируя, – и тут устремления чиновника обнаружились с совершенною очевидностью. Никаких сомнений не оставалось.
Ну и пусть, подумала про себя Дашенька. Ей было приятно и любопытно. И отчего-то совершенно не страшно.
Наутро она сказалась больной, завтракать не пошла. Не вышла ни к обеду, ни к ужину. Появилась только поздно вечером, когда уж в зале свечи зажгли. Тут были маменька с папенькой и товарищ прокурора. Он был оживлен, курил папиросу и глядел победительно.
Дашенька немножко посидела со всеми, а потом, когда родители удалились, предварительно наказав идти спать, сама подошла к товарищу прокурора и поцеловала в губы. И только тогда отправилась в свою спальню. Не одна – но о том маменьке с папенькой знать было пока ни к чему.
Этой же ночью (а чего тянуть?) Дашенька обратилась к своему l’amant с короткой речью, смысл которой сводился к тому, что ей совершенно незамедлительно требуются деньги.
Товарищ прокурора криво усмехнулся и полез за своим портмоне. Вытащил беленькую, посмотрел на Дашу и добавил еще одну ассигнацию.
Но Даша этих денег не взяла. Даже и не взглянула.
Тогда папенькин приятель спросил – сколько? Даша сказала: пять тысяч. И пояснила – если этих денег у ней не окажется, то будет очень плохо. Прямо-таки хуже некуда.
Тут обольститель даже развеселился. Переспросил – куда ж ей столько? Но слушать ответа не стал. Объявил: вздор, ты таких денег не стоишь. Да и нету. А потом игриво поинтересовался – что, дескать, теперь делать затеешь? Побежишь топиться к пруду? Или родителям жаловаться?
Даша ответила – нет, к пруду незачем. К родителям – тем более. Лучше, по ее разумению, будет пойти в присутствие.
Товарищ прокурора на эти слова только рукой махнул. Ты, говорит, цыпочка (слово-то какое противное!), даже не представляешь, что такое полицейский участок. Там с тобою и говорить-то не станут. А если станут – сама не обрадуешься. Позорными вопросами умучают, вызнают всю подноготную, а потом еще на весь город ославят. Главное – толку не будет, потому что я – товарищ окружного прокурора, а ты – беспутная гимназистка.
Вот как вмиг переменился.
Но Дашу это вовсе не удивило. Совсем спокойно (даже сама себе удивлялась) она ответила, что в полицию не пойдет, а отправится прямиком к госпоже начальнице. То есть к Жучихе. Про прозвище, разумеется, говорить не стала, но обрисовала начальницу гимназии подробно. Так, чтоб и сомнения не осталось: эта дама заезжего чиновника не испугается. Да и кто он ей? А совратить подшефную ей гимназистку – это уже серьезно, это ей самой вызов и вверенному заботам ее заведению.
Для убедительности Дашенька даже показала листок бумаги, исписанный с двух сторон ровным ученическим почерком. На них она подробнейшим образом описала, как было дело, и чем все закончилось. А от себя добавила, что напрасно господин прокуроров помощник изволит сомневаться – она и чулочки испачканные сохранила, и панталончики, которые он в порыве страсти изволил порвать. К тому же многие давеча видели их в парке, когда прогуливались при фонарях.
Так что все это не пустые слова, говорила Даша. В полиции, глядишь, и прислушаются – к начальнице-то гимназии. К ней, Даше Ложкиной, нет, – а вот к начальнице непременно. И еще, добавила Дашенька, сомнительно, что после всей этой истории в Петербурге захотят для товарища прокурора вакансию сохранять. Слишком все некрасиво получится.
При этих словах папенькин друг детства головой дернул и посмотрел на Дашеньку озадаченно. Видно, не ожидал от «цыпочки» этакой прыти. Просил разрешения взглянуть на листок. Да отчего ж не взглянуть? Не жалко, извольте. К тому же, на всякий непредвиденный случай, и копия тоже имеется.
Бумагу товарищ прокурора прочел, и не один раз. Губу закусил, совсем не авантажно взлохматил пятерней волосы. Потом сказал, что должен подумать, и удалился. Даже спокойной ночи не пожелал, невежа!
Утром к завтраку он не пришел. Кинулись выяснять – оказалось, еще затемно съехал. Только письмецо и оставил, с извинениями. Дашенька его видела: срочная надобность, прошу извинить, примите и проч. Словом, глупая болтовня.
Подумала про себя: все равно пойду к Жучихе. Почта и до Санкт-Петербурга жалобы доставляет. Времени больше пройдет, а так все равно. И приготовилась ждать.
А после обеда (папенька спать улегся, что получилось кстати) пожаловал почтальон. К Дашеньке. Посылочка ей оказалась, небольшая коробочка, обернутая коричневою бумагой. Что в ней, Дашенька догадалась сразу, с первого взгляда.
(Кстати, выяснилось позднее, что цена тому перстню не пять, а все восемь тысяч. Видно, не было иных средств у заезжего товарища прокурора.)

* * *

– Что умолк? – спросила мадам Дорис. – Докладывай свою чепуховину.
– Да я насчет братцев Свищовых, Егора с Федотом, медведей наших…
– И что с ними? Убили кого?
– Отчего ж сразу убили? Нет, хуже. Егорка хворь подцепил… Худую, французскую…
Мадам Дорис поморщилась.
– Это где ж? – И тут же взглядом впилась в управляющего: – Неужто у нас?! Ну? Отвечай!
– Нет, не у нас, как можно… – Иван Дормидонтович вытер отчего-то вспотевший лоб. – На стороне прихватил.
– Где?! Да что ж это я из тебя все клещами тащу!
– Стало быть, ходят они в одно место, – пояснил управляющий. – У нас-то им запрещено строго-настрого, а кровь молодая, требует… Словом, повадились в один дом заворачивать.
– Что за дом?
– Навроде как молельный… Там сектанты обитаются, хлысты, справляют свои дела богомерзкие, – тут Иван Дормидонтович в сердцах даже сплюнул. – У них ведь как: сперва псалмы, а после голышом до кучи…
– Это я знаю, – перебила его Дорис, – ты дело говори. Откуда в Харбине хлысты? У них, я слышала, где-то в тайге деревенька.
– Верно. А здесь, в городе, считай, филиал имеется. Среди некоторых господ пользуется большою известностью. Егор говорил, будто раз признал там важного господина из дорожного управления. И даже как-то чиновника полицейского.
– Врет он все. Откуда ему чиновников знать?
– Может, и врет. Только говорил, будто чиновник тот его оформлял как-то в участке. Тому несколько лет назад…
– Ладно, мне дела нет. Чего ты хочешь?
– Так ведь доктора надо… А то сгниет наш Егорка как есть, на корню. Он и теперь уж вроде как не в себе ходит. Говорит, лучше руки на себя наложу, чем так жить. И ведь наложит, ирод! А нам где замену искать? Да и Федот без братца совсем одичает.
Мадам Дорис на мгновение задумалась.
– Нет у меня доктора на примете, – сказала она. – С прежним сам знаешь, как вышло. Иудою оказался, властям фискалил. А нового вдруг не найдешь, это дело тонкое, деликатное. Ничего, потерпит Егорка Свищов. Болезнь у него долгая. Только смотри: ему теперь в дом ходу нет! И чтоб никто к нему не шастал, а особо с кухни и с прачечной. Хоть под замок сажай. Если мое слово нарушит – не жить. Уразумел?
Иван Дормидонтович взглянул в круглые магнетические глаза хозяйки. Поежился.
– Понял, – повернулся уходить, но, вспомнив, вытянул из кармана сложенный вчетверо бумажный листок. – Тут вам послание. Через Тимофея какой-то господин передал. Подавальщик наш говорит – очень-но серьезный господин.
– Тоже, голубиную почту устроили, – фыркнула мадам, однако записку взяла. – Что за господин? Из наших?
– Не могу знать.
– А должен! – Мадам развернула бумагу.
Некоторое время молча смотрела в нее, потом сложила обратно:
– Сходи приведи.
– А вдруг ушел?
– Не ушел. Я знаю. Ступай.

* * *

– Прошу, – сказал «малиновый» официант. Он распахнул дверь и почтительно посторонился.
Павел Романович вошел в кабинет мадам Дорис.
По дороге им встретился длиннобородый управляющий, и лицо у него было одновременно растерянное и сердитое.
За столом (как-то очень по-мужски, словно в казенном присутствии) сидела начинающая полнеть женщина средних лет, с длинными волосами, уложенными в некую замысловатейшую конструкцию. Женщина смотрела прямо, и взгляд у нее был совершенно особенный. Таким могла обладать горгона Медуза. Однако на том сходство заканчивалось: в целом хозяйка веселого дома была весьма миловидна.
– Что вам угодно? – спросила она, сразу переходя к делу.
– Позвольте присесть, – ответил Дохтуров. – Разговор у нас будет долгий, и вести его стоя не слишком удобно.
– С чего взяли, что долгий?
Павел Романович подумал, что нынче мадам Дорис куда менее любезна, чем в прошлое посещение.
– Оттого, что вы верно поняли смысл записки. Иначе бы не позвали. Так вот, знайте: это правда.
– Что правда? – спросила мадам. – Хорошо, садитесь. Кто вы и чего хотите?
– Зовут меня Дохтуров Павел Романович, по профессии врач. Пришел с предложением, которое обоим нам может стать весьма выгодным.
При упоминании рода занятий Павла Романовича в глазах у мадам промелькнул огонек. Она пальцем подвинула ближе лежавший перед ней бумажный листок.
– Тут нет слов, – сказала она. – Только число: «миллион», да еще ниже пририсован российский герб. Что это значит?
– Это значит, – ответил Павел Романович, – что я предлагаю вам сделку, в результате которой вы сможете получить один миллион рублей.
И он, насколько возможно коротко, изложил суть дела.
Мадам молчала. Пауза была долгой.
Потом она подняла свой горгоний взгляд:
– Я не скажу вам: да. Но и не отвечу: нет. Я подожду. Мне надо подумать.
Разговор был окончен, он вышел.
Она будет думать! Но времени, времени нет совершенно!

Глава пятая
Грач и другие

Полковник швырнул газету на стол. Сказал:
– Полюбуйтесь!
Грач взял, стал читать.
Это был последний номер «Харбинского вестника», поместивший на передней полосе недавний большевистский декрет с собственным комментарием.
Декрет о конфискации имущества низложенного Российского Императора и членов императорского дома. 
1. Всякое имущество, принадлежащее низложенному революцией Российскому Императору Николаю Александровичу Романову, бывшим императрицам: Александре Федоровне и Марии Федоровне и всем членам бывшего российского императорского дома, в чем бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, не исключая и вкладов в кредитных учреждениях как в России, так и за границей, объявляется достоянием Российской Социалистической Советской Федеративной Республики. 
2. Под членами бывшего Российского императорского дома подразумеваются все лица, внесенные в родословную книгу быв. российского императорского дома: бывший наследник цесаревич, бывшие великие князья, великие княгини и великие княжны и бывшие князья, княгини и княжны императорской крови. 
Ниже шел собственно комментарий – очень эмоциональный, очень патриотичный и совершенно ненужный. К чему? Все и так ясно.
– Их расстреляют, – сказал Грач, откладывая газету. – Непременно.
– Что, всех? – спросил Карвасаров.
– Полагаю, что всех.
– Ну и глупо!
Грач видел, что полковник Карвасаров пребывает в желчно-раздраженном состоянии духа. Такое настроение случалось у него и прежде; имело оно под собой две причины: либо у полковника расшалилась печень, либо случился у него неприятный разговор с директором департамента. Не исключено – то и другое вместе.
Весьма неудачно.
Грач прибыл с докладом по делу «Метрополя», которое, как известно, пребывает на особом контроле у генерала Хорвата. Рапортовать об успехах не имелось возможности: господин Вердарский убит (да еще с потрясающею жестокостью), подозреваемых нет. Тех господ, что из обреченного «Метрополя» перед самым пожаром прямехонько к мадам Дорис нацелились, тоже не удалось разыскать. Да и в самом веселом доме два трупа (барышня и официант). И опять-таки нету подозреваемых. Правда, наличествует все ж некоторая удача: опийная курьерша, которая, должно, обладает касательством к кавалерийскому офицеру (из упомянутой выше компании), поймана. Но и тут все еще зыбко.
В такой диспозиции рапорт обещал обернуться крупными неприятностями – особенно с учетом нынешнего начальственного настроения.
– Зачем убивать великих князей? – спросил Карвасаров. – Зачем плодить мучеников? Им же невыгодно! Это они должны понимать, коли замахнулись соорудить новое общество! И потом, великие князья никому ничего не сделали. Вот, скажем, великий князь Николай Михайлович – большой историк, талантливый человек. Его по всему миру знают. Кому он опасен?
– Любого из дома Романовых можно употребить как знамя, – осторожно сказал Грач. – Господин Ульянов это понимает прекраснейшим образом. И потому не пощадит никого. А что до историков – так революции совсем они не нужны.
Полковник пасмурно на него посмотрел, но не нашелся что возразить. Побарабанил по столу пальцами. Спросил:
– Что у тебя?
Грач вдохнул побольше воздуха, проговорил мысленно: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго» – и принялся рапортовать. Говорил по делу и кратко – полковник не любил, когда перед ним размазывали. Но все ж позволил себе некий маневр: в том, что касалась Вердарского и заведения мадам Дорис, – с подробностями не усердствовал, словно это были события малые, второстепенные, на ход расследования не способные повлиять. Кстати, услышав про злополучного чиновника стола приключений, господин Карвасаров наморщился и ухватился за правый бок. (Ага, все-таки печень!)
Зато обстановочку с курьершей, для себя весьма выгодную, Грач обрисовал досконально. Вывел так, будто через эту курьершу в скором времени все закавыки получится разрешить. На словах получалось гладко и презентабельно – Грачу и самому понравилось.
Однако при упоминании имени курьерши полковник опять скривился – правда, за бок на сей раз хвататься не стал.
А Грач тем временем развивал свою тему:
– Смею полагать, что к той неделе закончим. Выйдем через сию особу на господ из погорелого «Метрополя», возьмем их, а там, уж как говорится, вопрос совершенно технический. Поработать вдумчиво – как раз и подведем субчиков под признательные показания.
Он откашлялся и прибавил, пользуясь тем, что полковник пока что молчал:
– Только с курьершей надобно поработать без спешки. Я с особами подобного толка встречался. Тут главное – не фраппировать немедленным склонением к сотрудничеству. Надобно подвести тонко, деликатно, чтобы она сама поняла – нету у ней выхода, как в наши объятия…
– В которых вы ее и задушите, – докончил полковник.
– Никак нет. У нас далеко идущие планы…
Это было правдой. Однако Грач не сказал, что упомянутые проекты имели характер отнюдь не служебный. Дело в том, что, хотя со времени задержания курьерши не прошло и двух суток, между ней и чиновником для поручений Грачом установились совершенно особенные отношения. А, попросту говоря, изобличенная злоумышленница вступила со своим гонителем в интимную связь.
История, прямо сказать, обыденная, для полицейских чинов никакой новости не составляющая. Тайные сотрудники (из числа прекрасного пола) нередко вступают в любовную интригу с кураторами. Природа свое берет, да и для дела может оказаться полезно. Правда, это касается секретных агентов – а курьершу к последним отнести никак невозможно.
Но Грач на это сказал бы: «Пока что».
Переговорив со следователем, Грач убедил его, что размещать Евгению Адамовну Черняеву (так значилось в ее паспорте, который еще предстояло проверить) в съезжей части или, того хуже, в городской тюрьме – дело не только напрасное, но даже и вредное. Потому как подобного рода особы – существа нервические; очутившись в арестантской среде, запросто могут и руки на себя наложить. А того хуже – научатся от товарок, как со следствием дела вести. Станут в позу – и что тогда делать? А вот ежели разместить на секретной квартирке, да с удобствами, чтоб в привычной обстановочке, и подойти с психологией – тогда куда проще клубочек-то размотать.
В общем, поселил Грач свою подопечную (так про себя ее называл) не на служебной квартире – потому что по нынешним временам это была роскошь, – а в съемном домике на самом берегу Сунгари, в пригороде. Собственно, и не в съемном, а находящемся во временном пользовании. Домик (очень симпатичный: синие стены, белый карниз, сад по-над берегом, и соловьи поют почти до июля) принадлежал отставному чиновнику из полицейского же департамента, который когда-то был Грача старшим товарищем. Выйдя на пенсию, чиновник тот овдовел, стал неряшлив и как-то враз опустился. Единственно, что поддерживало его физически, – городская больница, куда он дважды в году ложился для поправки здоровья (на казенный, разумеется, кошт).
Домик Грачу очень нравился. Он был бы не против его купить. Но хозяин соглашался расстаться с домиком, лишь когда ему уже нельзя будет проживать далее одному. (И за изрядную сумму, подлец!) Правда, Грач как-то поинтересовался приватным порядком у доктора – выходило, что для домика смена хозяина вовсе не за горами.
Вот здесь-то у них и сладилось.
Да и как бы иначе? Хотя служебные горки – крутые, и для здоровья полицейская работа не слишком пользительна, но по мужской части Грач еще был хоть куда. Существовал бобылем, но отнюдь не монахом. В разумных, конечно, пределах. Пассий выбирал со тщанием, разборчиво. Чтоб с удовольствием, однако ж не обременительно.
Евгения Адамовна ему сразу понравилась. Рыженькая (как раз по вкусу), миниатюрная, похожая на мальчишку. (Ведь как умудрилась роль сыграть в поезде – тот дурак-поручик и не заподозрил подвоха.) Говорит с хрипотцой, а как взглянет , так дыхание-то и сорвется. Это, конечно, фигура речи, с дыханием у Грача все обстояло обыкновенно, но в глазах арестантки он почти сразу и безошибочно угадал некий аванс.
Да и почему б ему не быть, авансу-то? Кто в чьей власти находится?
Поначалу, правда, госпожа Черняева вздумала покапризничать. В домике самовар был приготовлен – попили чаю, поговорили вежливо. Грач был обходителен и даже галантен – в меру возможности. И оттого подопечная сперва впала в ошибку. Развела цирлих-манирлих – и стражники-то ей нагрубили, и влиятельным родственникам-то она непременно нажалуется, так как налицо произвол и ошибка. А когда Грач, пропустив мимо ушей эту словесную чепуху, подсел к ней поближе, с намеком , – в ту же минуту Евгения Адамовна всколыхнулась и даже стукнула чиновника ладошкою по лбу.
Это она, конечно, напрасно. И сама в тот же момент поняла.
– Вот как? – Грач механически потер лоб рукою. Он больше не улыбался и совсем не был галантен.
– Ты что ж, думаешь, я тебя тут взглядом обожать собираюсь? – спросил он. – Напрасно. Ты не святая Цицилия. Ты – пойманная с поличным преступница. Особо опасная. И сюда я тебя привез, потому что думал, что ты разум имеешь. А коли нет, так будешь сидеть в остроге. И не в своем столичном наряде, а в арестантском платье. В общей камере. Среди смраду и грязи. Среди гулящих баб, маклачек и мужеубийц. Вот самая по тебе компания. Днем они тебя изобьют. А ночью… Знаешь, что будет там с тобой ночью?
И рассказал, с подробностями.
Тут с Евгенией Адамовной, натурально, приключилась истерика. Пришлось даже стражника с ведром воды вызвать. Потом, успокоившись, курьерша сказала, что есть у нее вопрос.
Грач дозволил. Интересуется – это хорошо, это уже шаг в правильном направлении.
И вот что получилось.
– Вы в каком чине? – спросила тогда Черняева.
– Надворный советник.
– Ах, надворный! А с шашкой управляться умеете?
– Приходилось, – ответил Грач. – Только к чему?
– А к тому. Вас, за ваше надо мной надругательство, непременно разжалуют. Быть вам точно городовым. Будете с шашкой ходить и полтинники брать с обывателей на престольные праздники.
Это Грачу даже понравилось. Оказывается, мадам Черняева – та еще штучка. Ну что ж, так интересней. Он пересел с бархатного диванчика обратно за стол и с этой позиции с любопытством посмотрел на задержанную.
Сказал:
– Не пугай. Я об отставке и сам часто мечтаю. Чем плохо – выйду вечерком с удочкой, ноги обмакну в воду, закину снасть. Красота! И никаких злодеяний, никаких душегубств. Смотреть буду на закатное солнце и радоваться.
Он сделал паузу, но Черняева ничего не сказала, только глазом сверкнула.
– Да ведь незадача выходит: я-то еще смогу солнышком любоваться, а у тебя вот, может, этот закат – последний. – Он покачал головой.
– Вот глупости!
– Нет, не глупости. Мне твой связник все рассказал, всю твою подноготную. И где ты свой товар берешь, и с кем знаешься, и направляешься куда – тоже.
– Ложь!
– Зовут его Владимир Агранцев, он кавалерийский офицер, – продолжал Грач, будто не слыша. – Описать? Фотографической карточки жаль нет, на службе оставил. Так вот: роста среднего, строен, брюнет, глаза карие, чуть навыкате. Ухватистый, быстрый. Ходит в мундире, хотя без ремней. Возишь ты ему свой товарец из Петрограда, а попадает он туда из Туркестана либо из Персии. Правильно? Ну, что молчишь?
Евгения смотрела на него во все глаза – но уже без вызова, скорей озадаченно.
– Не понимаешь, – кивнул Грач. – А на самом деле-то все куда как просто. Арестован твой офицер. Уже и показания дал. Признательные. Через то на тебя вышли. Что, удивляешься? Думала, будет он в джентльменство играть, даму свою выгораживать? А он вот рассудил иначе. Я тебе помочь хотел, так повернуть дело, будто он главный организатор, а ты действовала по принуждению. Ведь принуждал же? Наверняка принуждал! Но, коли молчать вздумала, вся вина на тебе.
– Я вовсе не его дама… – прошептала Евгения.
Тут и настал тот самый момент, когда у Грача дело на лад пошло. Он, конечно, несколько блефовал. И внешность, и повадки неведомого офицера он знать наверно не мог, срисовал из собственного воображения, действуя по интуиции. Немного использовал, что говорила в свое время об Агранцеве мадам Дорис. И ведь сработало! Вот, господа, это и называется – опыт.
…Когда все закончилось, и снова уселись чаевничать, Женя свою жизнь рассказала – вот до чего доверилась.
Оказалось, всему виной роковая любовь. Была у Жени Черняевой несколько лет назад такая вот сердечная страсть: работала милосердной сестрой у некоего доктора, который ее совратил и даже растлил, а там и бросил, женившись на светской дебютантке. И Жене ничего не оставалось, как пойти по кривой дорожке: общество полусвета, горький хлеб содержанки.
Грач слушал вполуха, посмеивался про себя да поглядывал на часы. Он и половине не верил. Слышал таких историй множество, и не было в них никакой правды. Одни только мечты с аллегориями.
– Ладно, – сказал он, – перемелется – мука будет.
Расстались хорошо. Грач объяснил, что домик этот пока в полном ее, Черняевой, распоряжении. Выходить в палисад можно, но лишь ввечеру, в сумерки. Все необходимое стражник доставит. Если что срочное – опять же через стражника передать. Их тут двое будет: один в сенях, другой во дворе, во флигеле.
С тем и уехал.
Настроение у него было приподнятое, потому что Женя оказалась дамой не просто приятной, но приятной во всех отношениях. И, хотя нужные сведения были получены почти все в первый же вечер, Грач очень рассчитывал под благовидным предлогом подержать ее подольше в своем «конспиративном» домике. Не все же радеть для службы-то. Надо хоть иногда через нее и удовольствие получить.
Поэтому теперь он тонко и с большой осторожностью излагал свое видение перспектив касательно задержанной госпожи Черняевой.
Но полковник не стал слушать про далеко идущие планы. При упоминании курьерши скривился и перебил, сказав как бы некстати:
– Я тут беседовал с директором департамента…
(Значит, все же не печень!)
– …так вот, – хмуро проговорил Карвасаров, – эту дамочку от нас забирают.
– Кто забирает? Куда?!
– Военная контрразведка. Они полагают, будто опийный курьер может иметь связь с большевистским подпольем. Глупость, конечно. Однако смогли в том убедить нашего Хорвата. Так что бери ты ее и вези прямо на Корпусную. Оттуда нам уже дважды телефонировали. Где, кстати, ты эту дамочку прячешь? Мне следователь говорил – в тюрьме ее нету.
Грач что-то неубедительно сказал про дом, снятый для казенный надобности.
– Ну-ну, – Карвасаров испытующе посмотрел на своего чиновника. – Отвезешь и доложишь. Ступай. Да, – окликнул он Грача, стоявшего уже у дверей. – Рапортом все подробно. Меня нынче не будет, секретарю передашь.
Спустя час с четвертью Грач уже ехал вместе с Женей в коляске. Правды он ей не сказал, сообщил, что переводят временно, потому что у военных есть буквально пара вопросов. А потом она вернется обратно. Как знать, думал он про себя, может, так оно и случится?
Да только не верилось.
Пока ехали, Грач успокаивал себя следующими рассуждениями. Хотя госпожа Черняева не запиралась и дала подробное описание своего патрона (все верно, офицер, кавалерист), но где искать его – это она не знает. Тот всегда сам выходил с нею на связь. Если офицер цел, он, конечно, постарался бы найти свою связную. Но, скорее всего, его нету в живых. Уж больно настойчиво кто-то этого добивался. А потому толку от задержания курьерши – не много. Но все же, что теперь делать? Приставить негласное наблюдение на собственный риск? Однако ведь контрразведка… Да еще узнает Карвасаров – совсем нехорошо получится. Что ж, расставаться придется.
Когда свернули к вокзалу, через площадь как раз потекла толпа с прибывшего читинского. Где-то на середине навстречу пробежала лаковая щегольская «эгоистка» с одиноким седоком, державшим в руках рыжий поношенный саквояжик. Сравнялись. Женя посмотрела на «эгоистку», на седока – и вдруг вздрогнула, как если б увидела нечто невыносимо ужасное.
Она тут же и отвернулась, но Грач, разумеется, заметил этот нюанс:
– Что, знакомый?
Та покачала головой.
Грач прищурился, глядя вслед удалявшейся «эгоистке». Потом крикнул вознице, чтоб остановил, и, соскочив с откидной ступеньки, дунул в свисток.
Подбежал городовой.
– Видишь того ваньку? Номер два-два-семь?
– Так точно.
– Знаешь его?
– Как не знать! Дутлов. Он тут, на площади, завсегда стоит. Прикажете задержать?
– Не нужно. Скажешь ему, когда воротится, чтоб вечером в сыскную явился, в присутствие. Пусть спросит чиновника особых поручений Грача. Это, стало быть, я. Запомнил?
– Так точно! Номеру два-два-семь – в сыскную!
От хмурого здания на Корпусной улице Грач возвращался уже в одиночестве. Дежурный в управлении контрразведки, оформляя бумаги, едва смотрел. А слова говорил – будто рублем одаривал. Настроение от этого, и без того не блестящее, быстро пошло на убыль. Разве в «Муравей» заглянуть? Грач поразмыслил – и отказался от этой затеи. Впереди предстояло дело, причем такого характера, что предполагает известную подвижность. А после обеда, понятно, проявлять таковую будет весьма затруднительно.
Перво-наперво Грач казенный экипаж отпустил. Пересек мостовую, свернул за угол и нанял другую пролетку. На ней он отправился на улицу с красивым названием – Хрустальная, – и это было почитай через весь город. (Для чего понадобилось отпускать служебную коляску и платить за транспорт из своего кармана, да еще не рядясь, станет ясно позднее.)
Кучер нет-нет да и поглядывал через плечо на своего седока. Видать, пытался взять в толк, что понадобилось прилично одетому господину в этаком захолустье.
И то сказать: романтического в Хрустальной было только одно название. Почти всю длину ее с четной стороны занимали краснокирпичные корпуса стеклодувного завода, над которыми жирно дымили трубы неугасимых печей. С другой рядами выстроились унылого образца бараки, однообразие которых нарушали два или три трактира. Впрочем, тоже вида весьма устрашающего – обыкновенный человек в такое заведение входить бы поостерегся. Однако седок велел здесь остановить (кучер тоскливо заозирался по сторонам и, похоже, раскаивался уже в поездке) и бестрепетно зашел в заведение под игривой вывеской «Колокольчик».
Пробыл он там с четверть часа. Вернулся, сел в пролетку и сунул вознице зелененькую ассигнацию. Тот с видимым облегчением щелкнул кнутом и покатил.
Спустя сорок минут выехали на Малую Мещанскую, от которой седок велел поворотить на извозчичью биржу. Кучер насупил брови – решил, что выгодный пассажир имеет намерение сменить экипаж. Однако седок спрыгнул наземь и приказал дожидаться.
С заметной сноровкой прошел он через заставленную разномастными экипажами площадь, что-то выглядывая. Наконец, увидел – с краю стояли несколько подвод с сеном. Подошел, потолковал о чем-то с мужичками. Видно, дело не сразу сладилось – седок вдруг заспорил, стал сердиться, даже прикрикнул матерно. И тут же достиг соглашения: достал две синеньких бумажки, отдал мужичкам, а сам завернул обратно. Тут к нему нечаянно подкатился развязный парень в черной жилетке поверх алой шелковой рубахи навыпуск и в новеньком картузе с коротким лаковым козырьком.
Кучер обомлел: это был известный вор и барышник Егорка Чимша, которого знал (и боялся), почитай, каждый частный извозчик. Неужто седок-то – из этих? Вот ведь оказия! Но седок повел себя правильно: на парня посмотрел косо, цыкнул и даже рукой отпихнул. А парень-то – ничего, в амбицию не полез – ретировался по-быстрому. Этим седок тут же вернул себе уважение кучера. Сел он в пролетку и назвал новый адрес: Рождественская пожарная часть.
Кучер только подивился таким интересам, но вслух ничего не сказал – не его ума дело. На Сытнинской улице седок кучера наконец отпустил, благословив еще одной трехрублевкой.
А сам пошел прямо к воротам.

* * *

– Нету на свете ничего важнее нашей работы, – повторил брандмейстер. – Я могу доказать это с легкостью. Вот, скажем, прогресс. Скоро он достигнет неслыханнейших высот. Вы, сударь, верите ли в прогресс?
Грач молча кивнул, прихлебывая чай.
– Так вот, научный прогресс. О, это огромная сила! Скоро голодных не останется вовсе, потому как замечательная наука химия изыщет искусственное питание. Проглотил таблеточку или порошочек какой – и готово. Сыт на целый день. Потому как в том порошке – все, что человеческому организму нужно на целые сутки. Каково?!
Он победительно глянул на Грача и добавил:
– Гимназий да университетов, кстати, тоже не станет.
– Неужто?
– Да-да, не станет!
– А куда ж они денутся, Иван Карлович? – поинтересовался Грач.
– Трудами Месмера переведутся.
– Как?
– О, вы точно не знакомы с работами гениального Месмера! А Данилевский, Бехтерев?! О них вы тоже не слышали?
Грач неопределенно пожал плечами и посмотрел на часы.
– Обучение чрез гипнотическое воздействие – вот за чем будущее! – торжественно сказал брандмейстер. – Достаточно подвергнуть обучаемого месмеризации и в этом состоянии зачитать что угодно, хотя бы свод законов государства Российского, – и по пробуждении он не забудет ни строчки!
– Так уж ни строчки… – засомневался Грач.
– Представьте. Нам потребуются специалисты-месмеристы, много; и тогда – долой зубрежку и просиживание штанов в штудиях!
Иван Карлович взмахнул рукой, словно указывая направления, откуда упомянутые месмеристы должны хлынуть потоком на отечественные просторы.
– А вот возьмем медицину, – продолжал брандмейстер. – Уверяю, прогресс в этой области позволит обходиться совсем без лекарств и жить столько, сколько вы пожелаете.
– Без лекарств невозможно, – заметил Грач и надкусил сайку.
– Очень даже возможно. О, эти лекарства! Их нынче – тьмы, и тьмы, и тьмы! А будет только одна пилюлечка! Представляете? Только одна! Зато уж от всех хворей и немощей. Принял – и будь здоров, гуляй – не болей.
– А как же война? – скучно спросил Грач. – Коли на войне руки-ноги поотрывает, не больно-то ваша пилюля поможет.
– В том-то и штука! Не станет вовсе никаких войн! – радостно воскликнул Иван Карлович. – Наука изобретет такое разрушительное оружие, что войны станут просто бессмысленными. Потому как приравняются к самоубийству. Если, скажем, у меня есть пушка, из которой я могу одним только выстрелом уничтожить всю страну супостата, а у того, в свою очередь, также припрятано нечто подобное – то, скажите на милость, как же мы с ним воевать станем? Это уж чистой воды безумие.
– Такой пушки изобрести нельзя, – ответил Грач. – Но допустим. И что последует?
– Да то и последует: человек сможет заниматься исключительно по своим склонностям, безо всякого принуждения. Картины писать, или строить дома, или… ну, словом, на выбор. Настанет мир и покой. Но… есть ведь еще стихия! – При этих словах брандмейстер воздел к потолку сухонький стариковский палец.
– Я понимаю, – кивнул Грач. – Стихия. В том числе огненная. И потому ваша служба останется на веки веков.
– Да, – с гордостью подтвердил брандмейстер.
– А не думаете ли вы, – спросил Грач, – что прогресс может не остановиться на достигнутом и, в свою очередь, изобрести совершенно негорючие материалы? Негорючие бревна, негорючие мануфактуры. И даже бумага тоже будет насквозь негорючей. Да и людей наука изобретет, к примеру, опрыскивать особым составом, чтобы, значит, тоже сделались несгораемыми, на манер неопалимой купины. Куда в таком случае вы денетесь со своим воинством, драгоценнейший Иван Карлович?
Брандмейстер подвигал вверх-вниз бровями.
– Такого не может быть, – ответствовал он, – потому что такого не может быть никогда. А вы, сударь, говорите мне это из зависти. Ибо мы средь огненных вихрей летаем, гордым орлам подобные, а вы, господа полицианты, пардон, роетесь во всяческой мерзости, словно жуки в навозе. Вот!
На эту тираду Грач весело усмехнулся.
Ивана Карловича он знал давно. Это был милый старик, однако чудак. Службу свою любил как-то чересчур истово. Насчет навоза он, конечно, напрасно. Благодаря таким вот полицейским жукам три года назад было раскрыто общество пироманов, которые очень много народу истребили, да еще имущества по всему краю страсть сколько попортили. И ничего-то брандмейстеровы орлы не могли с ними поделать – пока не приползли упомянутые жуки и всю работу не исполнили.
Но говорить об этом Грач не стал. Он прибыл сюда совсем за другим, и в его планы никак не входило сердить брандмейстера. Тем более что в своем деле тот был тоже немалым специалистом. И весьма строгим: на пожаре посторонних рядом не допускал ни за что. Грач знал совершенно точно – у Ивана Карловича даже и полицейские поодаль стоят, исключительно в оцеплении.
Словом, толковый старик, только на имена забывчив. На всякий случай обращается к каждому «сударь» либо «сударушка». Да еще чересчур многословен; впрочем, известно ведь – гречневая каша сама себя хвалит.
– Все, сдаюсь, – Грач шутливо поднял руки. – Нет у меня возражений против прогресса. Можно сказать, «погибоша аки обри». Допускаю, сохранится ваша служба и впредь, как предвещаете.
– Я вот что хочу сказать, – продолжал Грач, оживляясь и подвигаясь ближе к столу, за которым сидел брандмейстер. – Служба-то ведь людьми стоит. Вот вы командир хороший, талантливый – оттого у вас топорники с трубниками молодец к молодцу, хоть картину пиши. А почему? Оттого что семейный вы человек и на душе мир и покой имеете. Я же – другое дело. Живу бобыль бобылем, кручусь, как в стакане горошина. Поверите, думаю порой – жениться мне, что ли? Да тут же и испугаюсь.
– Чего так?
– Сами понимаете – года. Хотя, конечно, не старый. Тут другое: где ж такую Аглаю Кирилловну-то сыскать?
– Да, моя Глашенька – яхонт бесценный, – согласился брандмейстер. – Другой такой нету.
– Вот и я говорю. Уж как она ходит за вами! А барбарисовую как готовит! Угощался у вас в прошлом году на пестрой неделе – настоящий нектар.
– Да, барбарисовую… кхм… это она умеет… – Брандмейстер распушил пальцем подусники (еще по моде при Николае Павловиче), а затем подмигнул и посмотрел лукаво и молодо:
– Не желаете ли опробовать?
– Желаю, – с готовностью отозвался Грач и даже ладони потер.
Из шкапчика на стене к столу брандмейстера перекочевали пузатенький графинчик, блюдце, полное марципанов, и две аккуратные стопочки.
– Сама готовит, – пояснил Иван Карлович. – Угощайтесь.
– Ваше здоровье, – Грач выпил, подцепил марципанинку. – Поклон от меня Аглае Кирилловне.
Брандмейстер тоже приголубил одну за другой пару стопочек. Откинулся на спинку, взгляд у него замаслился.
– Вы ко мне по делу или же так… насчет барбарисовой? – спросил он.
Грач конфузливо опустил взгляд.
Иван Карлович засмеялся:
– Ценю откровенность. Да что вы тушуетесь? Барбарисовая и впрямь хороша. Не угодно ли повторить?
– Угодно, – сказал Грач. – И с большим удовольствием. – Он снова посмотрел на часы. – Но позвольте прежде телефонировать. Служба-с.
– Понимаю. – Брандмейстер показал на столик возле окна, на котором стоял телефонный аппарат конструкции фирмы Bell. – В вашем распоряжении.
А сам, деликатный человек, поднялся и вышел – словно по некой надобности.
Грач приложил к уху трубку и свободной рукой покрутил ручку.
– Ноль-ноль-сорок-пять, – сказал он. Подождал, потом крикнул: – Терещенко, ты, что ли? Коляску готовь и двоих агентов покрепче. К Рождественской. Нет, не теперь… – снова глянул на циферблат. – Через час. Пускай в стороне станут. Да, сам их найду.
И повесил устройство назад на крючок.
Следующие сорок минут прошли между барбарисовою настойкой, подносом с пирожными (доставили прямо в кабинет из соседней кондитерской) и огнеборными историями брандмейстера.
– Меня наши людишки сильней всего изумляют, – говорил Иван Карлович. – Вот прошлым годом ящур у нас прошел, повывел почти всех коней в пожарном депо. А казенное дело не быстрое: пока отношение на новых составишь, пока перешлешь. Да еще сколько бумага сия пролежит на столах – словом, остались мы безлошадными. На время, конечно. А тут, как раз под Егория, у Мордашовой, купчихи, флигелек загорелся. Отсюда недалеко, на Екатериненской. Не приходилось бывать? Ну, понятно. У купчихи, кстати, во флигеле булочник проживал – так тот вовсе лишился имущества. Да и сам тогда чуть не погиб. Комод, представьте, спасал. Впрочем, немудрено – рассказывал потом, плача, что хранил в том комоде четыре тысячи серебром да в процентных бумагах. Впрочем, это я вперед забегаю.
Мы подхватились, насос на плечах понесли. А он, заметьте, совсем не пушинка. Вместе с ходом – полста пудов. Трубы заливные – таким же манером. А сперва я помощника своего, Трушкина, по дворам пустил – чтоб лошадей дали. Потому как специальный приказ его превосходительства на такой случай имеется. Да еще квартального попросил по дворам в Пристани пробежать – водовозных телег собрать со дворов. В нашем деле, известно, – без воды много не навоюешь… Да что это вы, сударь, все на часы смотрите? – прервал сам себя брандмейстер. – Опаздываете куда?
– Вовсе нет, – отказался Грач. – Прошу, продолжайте. Чрезвычайно увлекательно. И что крестьяне? Отдали лошадей?
– Куда там! За приставом посылали, воинской командой грозили – ни в какую. Тогда квартальный на свой риск велел стражникам ворота конюшен ломать, чтоб лошадей вывести. Чуть до смертоубийства не дошло! Ну, пока суд да дело, выгорело едва не пол-улицы. Вот ведь народ! И нет разумения, что сегодня ты поможешь, а завтра – тебе.
– Истинно так, – покивал головой Грач. – Хотите верьте, хотите – нет, Иван Карлович, а только завидую я вам иногда. Ох как завидую!
– Чему же? – насупил брови брандмейстер, но чувствовалось по голосу, что – польщен.
– Службе вашей героической. Вот вы давеча про жуков сказали. А ведь правда это! Я столько всякой пакости за жизнь свою навидался – на десятерых хватит. Иной раз так станет тошнехонько, что и подумаешь: все, баста, нету моих сил больше терпеть! Не поверите: даже думал к вам проситься!
– Кх-м, – Иван Карлович испытующе поглядел на гостя. – Да вы, сударь, шутки тут шутите? Уж который год в сыскной обитаетесь. С чего бы такой кульбит?
– Какие шутки! – махнул рукой Грач. – Говорю же – устал. Да только куда я вам годен… В летах, сноровка не та…
– Сноровка… что – сноровка? – переспросил брандмейстер. – Это дело наживное. А коли и впрямь есть такое желание, могу поспособствовать. Вы в каком чине?
– Надворный советник.
– Ну что ж, могу взять к себе сменным помощником. Но только с испытательным сроком!
– Чудесно! – Грач просиял улыбкою авгура. – А что с испытательным, так то правильно. Я и сам думал себя испытать. А ну как не вынесу, заробею? Я вот что просить хотел: а возьмите меня как-нибудь на пожар! А?
– Ну, голубчик, это уж слишком!.. – Иван Карлович сцепил пред собой пальцы, посмотрел строго. – Вы порядки мои знаете. У меня посторонним допуску нет.
– Так какой же я посторонний? Я, можно сказать, уже ваш… почти!
– Право, не знаю. Да и как вы поспеете? У нас город не маленький, не Новомухинск какой-нибудь…
– В выходные стану дежурить. В личное время.
– А как же… – начал было брандмейстер, и в этот момент откуда-то сверху ударил и покатился вокруг звонкий набат.
– Что это? – удивился Грач.
– Что-что! Пожар! Накаркали, сударь!
Брандмейстер вскочил и с удивительным проворством покатился к выходу из кабинета.
– Иван Карлович! – вскричал Грач ему в спину. – Постойте! Я с вами!
– Для вас места в коляске нету, – на ходу отрезал брандмейстер.
Но Грач не сдавался:
– Ничего, меня тут своя дожидается…
На это брандмейстер уже ничего не ответил, только рукой махнул.
Внизу Иван Карлович отрывисто крикнул дежурному:
– Где? Что? Когда?
– Подъездной переулок, дом там в начале стоит, на отшибе. От него и валит столбом. Какой прикажете подавать номер?
– Первый пока что, – буркнул на ходу Иван Карлович. – Прибуду – там разберемся.
Брандмейстер уселся в казенный выезд (а было там местечко-то, было!). Грач, выбежав из ворот, поискал глазами – тут же и подкатила служебного вида коляска с двумя господами плотной комплекции. Один остался на козлах, другой вмиг соскочил и откинул ступеньку.
– К мастерским, – скомандовал Грач, забираясь. – Шибко не рвись, давай за брандмейстером.
В четверть часа прибыли.
Но, как ни старались, коляска Ивана Карловича убежала далеко вперед. Поэтому на месте Грач застал брандмейстера уже деловито распоряжавшегося, при каске и в ослепительно-белых крагах.
– Полюбуйтесь! Олухи царя небесного! – сказал он.
– А что случилось-то, Иван Карлович? – искательно спросил Грач.
Двое агентов в штатском при такой его интонации удивленно переглянулись – дескать, что это шеф заговорил столь угодливо с командиром топорников?
Но растолковывать им нюансы было теперь недосуг.
– Ситуация ясная, хотя и глупейшая, – крикнул брандмейстер. – Две телеги меж собою не разминулись!
И верно: в колее вдоль деревянного тротуара, у самой стены кирпичного двухэтажного дома с облупившейся штукатуркой застряли ломовые повозки. (Теперь сквозь струи огня виднелись лишь их почернелые остовы.)
– Как на беду – одна с сеном, другая керосиновые бутыли везла. Чуете запах? И кой черт им тут обоим понадобилось! – кричал Иван Карлович. – С чего занялось, понять не могу! Небось возница курил, ирод. Если не сгорел – голову с плеч отверну! Вы, сударь, пока в сторонке понаблюдайте, ближе не суйтесь.
Грач имел совершенно точное представление, откуда здесь взялись телеги с грузом, который дал столь убийственный эффект. Но делиться этими сведениями с брандмейстером отчего-то совсем не спешил.
Он соскочил с коляски и стал быстро осматриваться, хищно раздувая ноздри. От близкого жара уши его налились краской – казалось, вот-вот и сами они вспыхнут факелом.
А между тем дела серого дома были плохи: пропитанное керосином сено пылало у торцевой стены, в которой имелась маленькая железная дверь. От ужасающего огня дверь накалилась и стала темно-малиновой. Кроме того, горящий керосин определенно стекал внутрь. Пламя шумело изрядно, однако сквозь его рев слышны были какие-то посторонние звуки.
– Ос-споди! Там же людя собрались! Теперь точно задохнутся! – крикнул кто-то из толпы, немедля собравшейся поглазеть на столь любопытное зрелище.
– Поди, подступись! – отозвался другой. – Надобно ждать, покуда остынет.
Грач подумал, что это, разумеется, глупости. Сейчас огнеборцы поставят свою заливную трубу, дадут воду – и дело с концом. И вмиг озаботился: в его расчеты такая поспешность совсем не входила.
Но тут в толпе послышался новый крик:
– В подвал огня натекло! Подвал, верно, горит!
Точно: из узких – в ладонь – вентиляционных щелей, вделанных в цоколь, закурчавились кверху струйки жирного черного дыма. Крики изнутри (а это были, несомненно, именно крики) сделались громче, отчаянней.
– Худо дело, – сказал, подходя, Иван Карлович. – Дверь мы сломаем, да без толку: к тому моменту дым всех задушит. Придется в фундаменте лаз пробивать. Пойдемте-ка, подсобите. Теперь каждая пара рук на счету… Позвольте, а это кто? – спросил брандмейстер, показывая на агентов.
– Это со мной.
– Тоже желают в команду? Весьма кстати. Возьмите ломы на трубном ходу! – И он побежал далее.
Но Грач с агентами вместо того повернули за угол и устремились вдоль самой стены.
– Стоп! – Грач поднял руку, остановился. – Кажется, тут.
Вдоль всего тротуара цокольный камень был покрыт штукатуркой; но в одном месте (как раз на него показывал Грач) штукатурка была покрыта сеточкой трещин, сквозь которую проглядывал не известняк, а тонкая кирпичная кладка.
– Вот здесь у этого китайского упыря окошко заделано. Сырым кирпичом. – Грач азартно потер ладони. – Ладно, ждем-с.
Ждать пришлось недолго. Изнутри вдруг послышались скрежет, царапанье. Посыпалась штукатурка, и сразу же из стены выпал кирпич. Потом второй, третий. Слабо скрепленные кирпичи из сырой глины лопались, как перезрелые дыни. Очень скоро образовалась дыра – и через эту дыру на улицу повалил дым. А следом, кашляя, выполз на четвереньках кругленький толстый китаец. Он плакал, чихал и кашлял одновременно.
– А, господин Чен! – сказал Грач. – Давненько не виделись. Приехал вот пригласить на ответный визит. – Он повернулся к агентам: – Берите его, ребята!

* * *

Сине-белый домик, уютно примостившийся над Сунгари, словно осиротел. Вроде все как обычно, да только – чего-то главного не хватает. Интересно, чего?
Грач побарабанил пальцами по столу, выглянул из окна в сад. Зелень была уже не та, что в начале июня, не лаково-изумрудная. Повыцвела листва, пожгло ее солнцем. А цветник, напротив, только набирал силу и глаз радовал: горделивым султаном качался на ветру дельфиниум, слепили молочною свежестью мальвы, и дружно наливались красками карликовые георгинчики.
Хорошо. Кажется, чего не хватает? Оставайся да живи здесь хоть до конца дней. Отойти от дел, закрыть палисад от всех посторонних, чтоб ни агентам, ни стражникам ходу сюда не было. А тем более – жулью и прочим мазурикам вроде жирного Чена (от которого, кстати, столь настойчиво пахло, что дух тот не выветрился и по сию пору, хотя уж и три часа, как увезли его, минуло).
Правда, рассказал Чен много чего любопытного, так что потраченные усилия сторицей возместились. Необычная словоохотливость наглого и самоуверенного китайца Грачу очень понравилась. То-то, не все коту масленица! Ишь как во всемогущество-то свое уверовал – железной дверью загородился, черных монахов для охраны из какого-то отдаленного монастыря выписал. Хотя – какие они монахи? Убийцы, самые что ни есть отъявленные душегубы.
Однако не спасли они своего хозяина, не защитили. А всего и потребовалось, что дымка под дверь хорошо подпустить.
Не хотелось, конечно, вести Чена именно сюда, в чудный уголок чистоты и уюта. Ну да куда деваться? В управление тащить никак невозможно; там полковник Карвасаров непременно спросит: а как это получилось, милостивый государь, что у господина Чена загорелся подвал как раз в тот момент, когда и вы там поблизости оказались?
Что тут ответишь?
В общем, дабы не рисковать, пришлось вести Чена сюда. И, слушая сбивчивый рассказ совершенно ошалевшего после угара китайца, Грач еле сдерживал в душе мстительное греховное удовольствие.
То-то, луноликий! Шутки шутить с Грачом?
Проговорили долго, более часу. Теперь Грач сидел перед раскрытым окошком, слушал позднего соловья и размышлял, как же поступить далее.
Много чего наболтал толстый китаец Чен.
Говорил, будто в городе среди китайских чиновников зреет заговор. Будто бы, почувствовав слабость русских, решили они прекратить существование железнодорожной полосы отчуждения, а собственно КВЖД прибрать к рукам – со всеми постройками, депо, мастерскими, путевым хозяйством, службой тяги и вагонным парком. Все как есть. Только без русских. И-де собираются провернуть это в самое ближайшее время, так как понимают, что слабость нынешней администрации – временная, и адмирал Колчак, взявшийся за дело с умом и старанием, скоро так повернет, что еще неизвестно – уцелеют ли китайские мандарины и на нынешних-то своих местах. Новая вооруженная сила под его руководством растет не по дням – по часам; и скоро будет у адмирала настоящая армия, с бомбами, пушками, флотилией и даже со своей авиацией. Тут уж союзники из Европы должны постараться, прийти на выручку царю Николаю да и всей России.
Грач при этих словах поморщился – во-первых, сказанное и так было ему прекрасно известно. Кроме того, он знал цену помощи заокеанских господ. Каждая винтовка была оплачена русским золотом, и, чем дальше, тем больше золота требовали союзники. Получаемое военное снаряжение в прямом смысле становилось золотым. А до русского императора им нет никакого дела; главное – не упустить собственный шанс в коллективной дележке русского пирога.
Впрочем, для сыскной полиции это никакой значимости не имеет. Пускай господа из военной контрразведки в грязном белье копаются. Грач им тут не помощник. Агентессу, кровью и потом полиции добытую и заарестованную, контрразведчики себе забрали? Забрали. А что в ответ? То-то. Мы, дескать, белая кость, а вы там – темное царство. Ну, в таком случае, и разбирайтесь самостоятельно со своими заговорщиками, подпольщиками и прочей политической дребеденью.
При мысли о госпоже Черняевой (будем откровенны: про себя чиновник для поручений Грач называл ее просто Женечкой) стало одиноко и как-то тоскливо. Разве за водкой послать?
Но Грач вспомнил, что вечером еще идти в присутствие, и, вздохнув, отказался от этой мысли.
Что там еще наболтал Чен?
Говорил он о неком японском отряде, который будто бы еще со времен войны ищет в маньчжурских лесах какое-то снадобье для своего императора. Упомянув об этих японцах, Чен прямо позеленел – вот до чего испугался. Грач-то сперва решил, что Чен слишком наглотался дыма. Но потом понял: не в том дело. Похоже, китаец говорил правду. Или, во всяком случае, верил в то, что сказанное – правда  и есть. Надо заметить, про этих японцев он рассказывал толково, с подробностями. Грач был допросчиком опытным и потому теперь ясно видел: с ходу такую историю ни за что не выдумаешь. Значит, и впрямь где-то слышал толстый китаец о таинственном японском отряде.
По его словам, это были настоящие черти: стригли головы людям направо-налево. Кажется, у них даже и прозвище было такое среди местных-то – «стригуны». Японцы приходили в деревню, собирали людей, пытали. В смысле – спрашивали, не здесь ли укрыто чудесное снадобье. А после уходили, никогда не оставляя свидетелей.
Так говорил Чен. Что с него взять? И ведь не возьмет в голову мысль: если не оставляли свидетелей, то откуда ж теперь про эти дела сам Чен знает?
Грач саркастически его об этом спросил, но китайца сей вопрос оставил вполне равнодушным. Он только пожал плечами. Дескать, какое это имеет значение? И пошел чесать дальше.
Сказал: по слухам, появился недавно в Харбине один из этих, из «стригунов». Маленький, почти карлик. И очень опасный. У него есть хозяин – японский офицер. Но офицера не видели. А может, и не узнали. Наверное, он тоже здесь, только сильно изменил внешность. Что ему тут надо – неясно. Но, верно, не рис сажать и не лес торговать приехал. Такой человек коли прибыл – знать, затевает что-то недоброе.
Выболтав это, Чен принялся умолять никому не открывать его имени. И притом прямо трясся от страха. Это было забавно.
Причина необычной словоохотливости содержателя опийного притона была понятна. Более того, имела под собой весьма веские основания. В другой бы ситуации Чен просто отказался беседовать или соврал что-нибудь – вот как прежде с поваром.
Но сейчас было иное дело.
Потому что Грач повел допрос по всей науке и начал как раз с того злополучного для себя эпизода:
– Ты для чего меня надул с этим поваром? – спросил он. – Для чего сказал, будто повар знает, где скрывается некий Ли Мин, беглый служитель из погорелого «Метрополя»?!
– Я думал так: мой повар живет очень долго и знает очень много разных вещей. А если так, почему б ему не знать еще и про Ли Мина?
– Смеешься, – зловеще заключил Грач. – Ты, верно, думаешь, что глупый русский медведь ничего тебе сделать не сможет. Разве что выбьет пару зубов – так то не беда, вставишь себе другие, из золота. Но, друг мой, скажу тебе как на духу: ты ошибаешься. И знаешь в чем?
Китаец, натурально, не знал.
– Ты поставил меня в глупое положение перед начальником, – сказал Грач. – И мой начальник надо мной очень смеялся. И мои подчиненные – тоже. (Тут Грач немного преувеличил – не было у него подчиненных. Да и Карвасаров совсем не насмешничал.) – Так что, Чен, я нынче потерял лицо. И это произошло по твоей милости.
Чен похлопал глазами – видно, не сразу понял, что значит: «по милости». А когда уразумел, принялся зеленеть на глазах. Сообразил, что к чему: и домик уединенный, и зверского вида агенты, и река поблизости – будет куда труп кинуть.
Вот тут его и кинуло в откровенность.
Много чего рассказал толстый китаец в этот час с лишком. Но, увы, ничего такого, что могло помочь следствию, Грач не услышал.
Мало-помалу он стал терять интерес. Чен это мигом определил и вновь испугался:
– Госоподин мне не верит?
– Нет. Глупости все. Ваши китайские бредни. Снадобье какое-то выдумал. Мне это без надобности. Отвечай: где Ли Мин? Последний раз спрашиваю!
– А вот и не глупости! – закричал Чен. – Есть один белый человек, русский доктор. Он тоже ищет тот корень. Тоже ходит по деревням и собирает рецепты. Только никого не убивает.
Хотел Грач отвесить ему затрещину (потому что сколько же можно сказки-то слушать?), да вдруг вспомнил бабий рассказ, подслушанный им утром на берегу.
Что они там болтали? Про мандрагору, шишкарник, волшебный корень, который будто дает лечебную силу и даже счастье притягивает. Это все чушь, разумеется. Но еще там толковали про некого доктора, промышляющего абортами (само собой, запрещенными). И доктор тот якобы тоже этим корнем интересовался. Впрочем, не бабы – а стражник об этом рассказывал.
Так, стоп. Что получается?
В один день от совершенно разных источников становится известно о каком-то лекаре, промышляющем в районе Пристани. Помимо своего противузаконного ремесла он занят также и поисками чудо-травы. Это с одной стороны.
Далее, где-то в городе скрываются двое японцев (это как минимум), в прошлом также имевших отношение к этому самому корню. Или траве, или черт-его-знает-чему.
Любопытное совпаденьице.
Но Грач в совпадения вовсе не верил. Множество раз убеждался, что все меж собою взаимосвязано. Надо только эту связь обнаружить, и тогда ох какие интересные вещи явятся перед взором!
Хорошо, сказал сам себе Грач. Допустим, что это – правда. Хотя бы даже наполовину. Что получается?
Да очень просто, ответил он сам себе. Если только на самом деле есть этот корень, и сила его такова, как о том говорит Чен, – то за него не то что паршивый «Метрополь» – пол-Харбина, не моргнув, вырежут.
Да, это мотив. Только вот беда: к полковнику с такой версией соваться не стоит.
Долго еще сидел перед окном Грач, обдумывая свою догадку. Каким бы невероятным ни казался сей корень, не будем его отметать сразу. Допустим, он существует – что тогда вырисовывается?
Ответ такой: вырисовывается какая-никакая картина. Далеко не полная и не ясная, однако по ней можно работать.
Только кому?
Ох, вот это вопрос! Работать-то предстоит судебному следователю. А Грач останется сбоку припека. В столь многообещающем деле!
«Не слишком ли жирно, господа? – спросил он, неизвестно к кому обращаясь. – Не слишком ли жирно?»
В этом момент в дверь постучали. Створка приоткрылась, и проклюнулась усатая физиономия одного из агентов:
– Седьмой час уже. Велели напомнить, чтоб ехать в присутствие.
Грач встрепенулся:
– Верно. Давайте, ребятки.
– А с этим что? – спросил агент и показал себе под ноги.
(После допроса толстый Чен был связан и препровожден в погреб, где и дожидался теперь своей участи.)
– Выпусти, – сказал Грач. – Пускай. Он нам теперь без надобности.

* * *

Канцелярской работы обыкновенно чураются. Мало кто любит ее, писанину-то. И почему, спрашивается? Что до Грача, так ему сочинение служебных бумаг никогда не было в тягость. Сидишь себе, царапаешь перышком. И ногам отдых, и для мыслей полезно: выводишь аккуратненько строчки, одну за другой, а с ними вместе и картинка-то в голове складывается яснее.
Пока писал рапорт его высокоблагородию полковнику Карвасарову насчет последних событий (допрос Чена в документ, ясное дело, пока не был включен), все думал про теорийку с чудесным корнем. И не было у Грача на душе покоя – то покажется ему это все полною чепухой, то – перспективнейшей версией, с возможностями самыми соблазнительными. Для него самого, разумеется.
Спустя некоторое время (Грач уже переписал документ начисто и даже успел отнести секретарю, для регистрации) вошел дежурный и доложил, что явился некий извозчик, которого, по его словам, вызывали.
– Пускай заходит.
Вошел малый, одетый даже с некой возчицкой претензией, в кожаном картузе, который он теперь держал в кулаке.
– Чего тебе?
– Так городовой сказывал, будто в сыскном меня спрашивают…
– А ты кто?
– Извозчик, два-два-седьмой…
– А, ванька! Вспомнил тебя.
– Не ванька, – обидчиво сказал малый. – Не лихач, конечно, но и не ванька.
– А кто же?
– Из живейных будем.
– Вот как? Ну да мне дела нет до вашей классификации. Сказывай: куда ты того седока отвез?
– Какого?
– Да того, с которым через привокзальную площадь катил. Утром. Припоминаешь?
Малый наморщил лоб, переложил картуз из руки в руку:
– Так это тот, верно, что с читинского.
– Может, с читинского. – Грач глянул на специальный листок, прикрепленный возле стола, где были расписаны прибывавшие в Харбин поезда. – Да, по времени сходится. Ну?
– Странный господин, – ответил малый, отчего-то мрачнея. – Я уж ему говорю: надобно вам на квартиру. Есть у меня на примете: место спокойное, да и возьмет хозяйка недорого. А он отказался. Зафордыбачился, значит.
– Говори толком, куда поехал.
– Сперва в железнодорожную гостиницу сунулись. Уж, считай, прибыли, как вдруг велит поворачивать.
– Чего так?
– По-моему, буточников забоялся. Городовых, то бишь. Там теперь двое стоят, с шашками. Так вот, он как их увидал, так и говорит мне – поехали, значит, назад. И велел править к этой самой, прости господи, Дорис.
– Да ну! – вырвалось у Грача невольно.
– Истинно так, ваше благородие. Я уж ему говорю, как приехали: невместно вам здесь, давайте обратно, есть на примете квартирка. Истинный Бог, не пожалеете! А он только улыбнулся эдак растерянно, да и отвечает – нет, без надобности. Тут, говорит, меня и высаживай.
– Сошел?
– Сошел. А привратник, поганец, надо мной еще посмеялся. Ну да поглядим, много ли он насмеется, на Страшном суде-то. В вертепе служит, так Бог его непременно поразит, непременно. А вот барина жалко, – добавил словоохотливый малый, – барин, по виду, хороший. И заплатил не рядясь, щедро.
Грач велел ему описать внешность утреннего седока. После, когда возница ушел, он достал папочку, где хранил документы по делу, и нашел словесные описания неких подозрительных гостей, снятые в свое время в заведении мадам Дорис. Тех самых, на которых до сих пор главное подозрение. Так, кто там у нас…
Офицер-кавалерист. Это мимо, его жалостливый извозчик вряд ли бы окрестил «добрым барином». Далее, был там господин купеческого вида, плотный, одышливый. Тоже не подходит – возраст не сходится, да и в прочем совсем не похож. Старик-генерал? Про этого и говорить нечего. Но был еще один, по виду учитель. В пальто кавэжедэковском. Вот тут, пожалуй что, горячо… Потому что этот, четвертый, был, по всему, доктором. Он кого-то пользовал наверху у Дорис – потом еще зонд желудочный обнаружился.
И как же он выглядел? Одет бедно, инструменты с собой. Значит, постоянной практики не имеет, случайные вызовы. Среди бедноты. А там что? Травмы, отравления. Опять же аборты…
Стоп!
Стражник-то нынче утром как раз про такого рассказывал. Специалиста по вытравлению плода. Он якобы еще и чудесный корень разыскивает.
Ин-те-рес-но, проговорил про себя Грач. Что ж это у нас получается?
А вот что: похоже, это он есть, утренний седок. Женечка (ах, уютный сине-белый домик!) его наверняка узнала. Вон как вздернулась вся. Значит, были прежде знакомы. Должно быть, еще в Петербурге. Кстати, она ведь, помнится, что-то такое рассказывала.
Грач задумался, потеребил ухо.
Женю надо как-то возвращать из этой чертовой контрразведки. Оно, конечно, легко сказать, да как сделать-то? Ладно, измыслится что-нибудь.
Он вышел в коридор, крикнул дежурному, чтоб никого к нему не пускал, потом вернулся за стол, сел и задумался.
Интересная получалась история. С одной стороны – враки одни, бабьи побасенки. Мандрагора, корень волшебный! Подумать немыслимо – чтоб такую теорию да не в шутку рассматривать! Сказать полковнику – тут, почитай, и карьере конец. Но с другой…
Из-за побасенок полгостиницы резать не станут. Да еще затем и преследовать – а ведь у мадам Дорис пытались довершить то, что не выгорело в «Метрополе». (Грач усмехнулся нечаянному мрачноватому каламбуру.)
Как там Чен говорил? Про японский отряд? Якобы искали они этот корень. Но вот любопытно – нашли? Предположим, да. Зачем тогда громить «Метрополь»? И при чем здесь доктор?
Натренированный разум тут же подсказал ответ: искали, скорее всего, с двух сторон. Такую тайну надежно сохранить не всегда удается. Вот и доктор что-то такое прослышал. Приехал, начал любопытничать, с расспросами приставать.
Японцам это, понятное дело, понравиться не могло. Известно: что знают двое, знает и свинья. И потому решили они доктора, так сказать, сократить. При этом вполне могли не иметь при себе точного его портрета. Чтоб обойти столь незначительное затруднение – пустили убийц по всему этажу. А далее уж – огнем, для надежности.
Фантастично, конечно. Однако вполне возможно.
Грач потер руки. Так-так-так!
Он зажег свет, подвинул к себе листок и принялся набрасывать соображения – не потому, что забыть боялся, а для пущей стройности. Покалякал минут пять и вдруг швырнул ручкой об стол – аж на стену чернильное пятно соскочило.
Не сходится! Совершенно не сходится!
Если японцы не ведали внешности доктора, то почему ж они нанесли визит мадам Дорис? Как могли знать, что он туда с компаньонами своими отправится? (Вот еще вопрос – кто эти люди? И при чем офицер? Тоже соискатели волшебного корня?) А если знали – зачем резать людей в «Метрополе»?
Чертовски обидно: столь интересная версия рушилась на глазах. Грач почувствовал, что сильнейшим образом разочарован. Распутать этакий вот клубок – чем не завершение службы? Награды и благосклонность начальства тут обеспечены. Но не в них дело, все суета. Тут есть приманка куда посущественней: самому прикоснуться к секрету волшебного корня. А то и захватить его целиком. Почему бы и нет?
И вот извольте радоваться: не сходятся кончики.
Грач ощутил нарастающую тяжесть в затылке. Верный признак, что переборщил с умственными усилиями. С недавних пор он стал подмечать за собой такую особенность. Тут хорошо помогали пиявки, да где их возьмешь, в восьмом-то часу? Знакомый аптекарь уж, верно, закрылся, а вызывать частного доктора будет накладно.
Мысли снова повернули на прежнюю тему. Как бы там ни было, но утреннего седока надо найти. А там видно будет.
Грач захлопнул бронзовую крышку чернильницы, тем самым словно бы ставя точку под нынешним многотрудным днем, однако отправиться немедля домой не получилось.
В дверь постучали. Потом в щель просунулась физиономия дежурного.
– Я же просил… – но Грач не успел досказать.
Дежурный шагнул в комнату, а следом вошел давешний квартальный надзиратель – тот самый, недавно на должность поставленный.
– Важная находка! – объявил он с порога.
Грач мрачно посмотрел на него.
– Ну?
– А вот полюбуйтесь!
Квартальный подошел ближе и протянул руку. На раскрытой ладони блеснула потемнелая кругляшка – вроде старинной монеты.
– Это еще что такое?
– Пуговица! – ответил квартальный.
– Какая, к чертям, пуговица? Что ты мелешь?
Квартальный от этих слов сморщился, будто его Грач зеленой клюквой попотчевал. Побледнел и сказал тихо, сдерживаясь:
– Вы, сударь, извольте не тыкать. Я потомственный дворянин, и чин имею не ниже вашего. А к вам напрямую пришел, чтобы следственному делу помочь, потому как если по команде, то слишком долго выходит. Да, видно, ошибся…
И повернулся уходить, неженка.
Грач, правда, и сам понял, что глупость сморозил. Уж больно расстроился из-за несостыковки в теорийке – вот и сорвался. Теперь следовало исправляться.
По опыту он знал, что с господами, подобными этому желторотому полицианту, лучшая тактика – искренность.
– Прошу извинить меня, этакую скотину. Верите ли, вторую ночь без сна. А начальству это неинтересно, начальство свое требует. Ему подавай результаты. Коли не будет их, так погонят взашей, и безо всякого пенсиона. Уже было предупреждение. Так что коли надумаете жаловаться…
Это было несколько в лоб, однако неискушенный квартальный принял все за сердечную прямоту.
– Да я что… пустое… – Он запунцовел… – Я и не думал жаловаться…
– Позвольте в таком случае еще раз на пуговичку взглянуть, – мягко сказал Грач. – Чем же она так примечательна?
– На мертвеце обнаружили. Помните, вы давеча утром распорядились, чтоб по дворам с обходом человека отправить? Вот в одном из дворов и нашли.
– Да кого же нашли? – спросил Грач и сделал знак дежурному, все еще торчавшему здесь. Тот мигом сообразил – убрался и плотненько дверь за собою прикрыл. Грач проследил его взглядом и подвинул квартальному стул:
– Присаживайтесь. Так что там во дворе?
– Не что, а кто. Мертвец. То есть убитый. Соседи сказали – личность известная. Да помощник мой его тоже признал.
– И кто ж это?
– Лошадиный барышник Егорка Чимша.
– Вот как! – всплеснул руками Грач.
Это был день, удивительно богатый на совпадения. Грач не только знал упомянутого Чимшу, но и видел сегодня, когда ездил (по некоторым секретным делам) на извозчичью биржу. На тот момент Егорка был жив-живехонек.
– Должно быть, недавно?..
– Совершенно так, – ответил квартальный. – Еще и остыть не успел.
– А почему вы решили, будто убийство? Может, так сказать, естественным образом?..
– Колючка деревянная из горла торчала, – пояснил квартальный. – Не очень-то похоже на естественный порядок вещей, – не удержался он от небольшого ехидства. – Я следователю велел отправить.
– Правильно, – одобрил Грач, сдерживая подступающее волнение. – Но все же – что с пуговицей?
– Ее в кармане нашли. Помощник мне показал, а я и узнал в тот же час. В точности такая, как на убиенном вашем товарище.
Грач понял, что речь о Вердарском. И еще: квартальный (супротив инструкции) найденную пуговицу не следователю отдал, а принес ему лично, Грачу. С тем, значит, чтоб легче на убийцу своего работника выйти. Ничего не скажешь – благородно поступил. Хотя и глупо.
– Разве? Ну-ка, ну-ка…
Он поднес пуговицу ближе к свету. Точно: от того сюртука, в котором столь любил щеголять злополучный чиновник стола приключений. Но как она оказалась у Чимши – прощелыги и плута?
И тут молнией мелькнула догадка. Из тех, что посещают очень нечасто, но зато уж, коли явились, все тайное вмиг делают явным. Ну, может, и не все – но многое.
Вот только чужим знать о том ни к чему.
Спустя четверть часа квартального удалось выпроводить. Расстались миролюбиво; пожалуй, он ушел даже довольным. Для этого Грач употребил всю свою дипломатию. Утомительно, однако иначе нельзя. Очень важно, чтоб до поры про пуговицу никто не услышал. Тем более – начальство.
Смеркалось, когда он вышел на улицу. Извозчики уже зажгли фонари; свободного удалось не сразу достать.
Наконец приехали в Пристань. Грач уж на что город знал, а здесь-таки поплутал, прежде чем отыскал нужный ему дом. Дом, кстати, приметный: на двух хозяев. По словам квартального, Чимша занимал правую половину – это если глядеть с улицы.
Двор, видать, тоже был надвое поделен – в высоком заборе две крепких калитки. Грач толкнулся в правую – заперто.
Это кто ж там затворился? Неужто покойник? Хотя за последнее время дела приняли характер насквозь фантастический, такой кунштюк все ж представлялся сомнительным. Не было и быть не могло тут почившего Егора Чимши: про душу его сказать затруднительно, а вот бренное тело наверняка пребывало, где и положено, – в городском морге, на леднике.
Оставалась вторая возможность, прозаическая: соседи. Ее и надо проверить.
Грач подошел к левой калитке, подергал. Она затряслась на деревянной щеколде, но открываться тоже не пожелала. Но результат какой-никакой получился: во дворе за глухим забором послышались лай, звяканье цепи. Потом раздался скрежет несмазанных петель, и женский голос вздорно спросил:
– Кому там на ночь глядя припало?
– Полиция, – ответил Грач.
– Так были ж днем от квартального!
– То от квартального, – терпеливо сказал Грач. – А теперь от сыскной. Ты, бабонька, открывай.
– Шоб у вас повылазило…
Шаги. Сквозь щели в калитке мелькнула золотая искра – по всему, хозяйка затеплила лампу. Пес залаял снова и тут же, взвизгнув, умолк. Пинка, видать, получил. Ну, это понятно – бей своих, чтоб чужие боялись.
Но вот уже глухо застучала щеколда, и отворилась, наконец, калитка.
Солдатка, безошибочно определил Грач, глядя на стоявшую перед ним бабу. Лицо, глаза. Сотни перевидал таких. Наверняка прачка – вон, руки распаренные, даже при керосиновом свете видать.
– Ну что, так и будешь в гляделки играть?
Она смотрела в упор, и по всему чувствовалось: нисколько не робеет его и ни капельки не боится.
Но Грачу не было до того дела.
– Пригласи-ка в дом.
– И тут справно, – ответила баба. – Говори, с чем пришел. А в доме тебе делать нечего.
Однако, новость! Грач даже удивился:
– Я сейчас уйду и велю утром привести тебя под конвоем. Хочешь ты этого?
– А мне все равно.
Сказала – и зыркнула из-под платка. Грач понял: сейчас захлопнет калитку, и тогда впрямь до утра ничего будет не сделать.
– Ладно, слушай: я про твоего соседа спросить пришел. Убили его.
– Эка новость…
– А как  убили, тебе известно?
Молчание.
– Ты ведь на дому стираешь? – продолжал напирать Грач. – Верно?
– Ну, так.
– А днем ничего не слыхала? Может, видела соседа случайно?
– «Случайно!» – передразнила она. – Ясное дело, видала. Корова у меня, Вишня. Я от ней кажное утро молоко да сметану соседу ношу… носила…
Голос у нее слегка дрогнул.
Вот оно что, понял Грач. Тут сердечная драма в наличии! Ну что ж, ничего удивительного. Егор Чимша был мужиком видным. Не то чтоб писаный красавец, однако того типа, что для женского сердца всего опасней. Не для всякого, конечно, – но для одинокой солдатки бесспорно. И сразу же стало понятно: ничегошеньки она не скажет. Прекрасно знала, чем Егор промышляет, и через то к властям питает самую стойкую неприязнь. А может, и еще есть причины…
– Мамка!.. – прозвучал тоненький голосок. Должно быть, с сеней.
– Отстань! Щас приду! – Обернулась к Грачу и сказала бешено: – Ну, долго еще жилы станешь тянуть?
Быстрый топот маленьких пяток у нее за спиной:
– Мамка, мамка! А Сенька опять на пол нагадил!
– Вот что, бабонька, – быстро сказал Грач. – Соседа твоего, Егора, убили жестоко. Колючкой отравленной; ткнули в самое горло. Надобно злодеев сыскать, побыстрее. Ты мне помоги. Это и для тебя важно – вон, у тебя дети. А ну как к тебе сунутся?
– Нехай попробуют, – ответила баба. – Всяких отваживала.
– Таких – нет. Это душегубы первостатейные. Им человека убить – что подсолнух раздергать.
– Сказано: не видала я никого, – лицо у бабы скривилось от злобы. – Кому тут ходить?
Ничего не получалось.
Грач мысленно вздохнул. Надо признавать – с этой солдаткой вышло фиаско. Ничего она больше не скажет. И в присутствие вызывать тоже бессмысленно: там придется допросик вести чин по чину, на протокол. А это совсем нежелательно – до тех пор, пока не откроется связь Вердарского, чиновника сыскной полиции, и лошадиного барышника Егора Чимши. А связь эта точно имеется.
– Мамка, а ведь был тут чужой, – протянул за спиной бабы невидимый отсюда ребенок. – Маленький такой, на заборе. Я же рассказывал, а ты заругалась и меня тряпкой погнала. А после к дяде Егору пошла…
– Брысь, пащенок! Чтоб духу… – Она замахнулась, но Грач поймал ее за руку. Крепко стиснул кисть – и тут, на глазах, произошло удивительное дело. Баба вдруг поникла, склонилась. Весь задор ее как-то вмиг улетучился.
– На заборе? – переспросил Грач в темноту – ребенка было не разглядеть. Впрочем, это ничуть не мешало. – Интересно. Так кого ты там видел?
– Махонького такого ходю. Он был одетый как мальчик, но только не мальчик.
– Почему?
– Разве ж я пацана со взрослым попутаю, хотя б и китайским ходей?! Я за ним долго глядел, а он меня и не видел. Потому что я тихохонько, скрозь щелку. А у ходи еще дудка была, чудная. Только он на ней не играл, а все к глазу пристраивал и будто сквозь нее на окна дяди Егора смотрел.
– А дядя Егор не видел этого ходю?
– Не, он же с мамкой пошел любиться. Они в это время завсегда вместе бывают.
Баба слушала молча, обессиленно прислонясь к калитке.
– А потом? – спросил Грач.
– Он дудку свою спрятал, с забора слез и пошел себе в сторону. А я следом побёг, – сообщил малец.
– Для чего?
– Да уж очень мне любопытно стало – заиграет он на своей дудке иль как.
– Заиграл, – сказал Грач. Он повернулся к бабе, усмехнулся нехорошо и добавил: – Веди, бабонька, в дом.

Часть II

Глава шестая
Воздушная яма

Визит к мадам Дорис разочаровал Павла Романовича. Мадам не сказала «нет», однако ж и не согласилась. Взяла время подумать.
Требовалось как-то определяться, временно. В смысле пристанища. Не в борделе же обитать, в самом-то деле. Павел Романович вышел за ворота, кивнул привратнику (тот был уже не так приветлив – сообразил небось по краткости визита, что посетитель не из серьезных клиентов) и принялся озираться.
Как выбираться отсюда? Свой экипаж Дохтуров отпустил (вернее, тот сам уехал), а иных поблизости не наблюдалось. Хотел было уж обратиться к привратнику, да не пришлось: тут кстати вывернул тарантас, выгрузил двух господ канцелярской наружности. Они изрядно пошатывались; один толкнул в бок другого локтем, что-то шепнул, и оба расхохотались.
На этом-то тарантасе Павел Романович и воротился в город. Меланхоличный возница тащился чуть ли не шагом, и потому по времени вышло немало. Однако ж и хорошо: дорогой Павел Романович обдумал свою ситуацию и принял решение.
Оно казалось очень разумным, и Дохтуров тревожиться перестал. Надо сказать, сейчас, когда средство  (так он называл про себя то сокровище, которым теперь обладал) было рядом, под боком, Павел Романович постоянно находился в приподнятом настроении. Даже немного торжественном. Единственно, что волновало по-настоящему, – сохранность обретенного чуда. В том был вопрос – особенно с учетом габаритов. Остальное казалось не слишком существенным. Во всяком случае, не затруднительным.
А решение он принял следующее.
«Кто сказал, что надо непременно прятаться? – спрашивал сам себя Дохтуров, трясясь на жесткой скамье тарантаса. – Лучше сделать так: держаться естественно, поселиться открыто и… и даже поступить на службу. Временно. Через это, кстати, может решиться проблема с жильем».
Определившись, он велел кучеру править к управлению дороги, но вдруг передумал. Не в кондукторы же он пойдет наниматься!
– Скажи-ка, братец, – спросил он, – где тут у вас в добровольцы записывают?
– А вам по какой части?
– По медицинской.
– А-а. Это, должно, в управление пограничной стражи.
– Почему непременно пограничной? Я вот собираюсь поступить к адмиралу!
– Тогда к Хорвату.
– Да точно ли?
– Точней некуда, – меланхолически ответствовал возница.
Значит, все равно – в управление КВЖД. Ладно, пускай.
Спустя полчаса выехали на Соборную площадь. Шоколадного цвета (из-за темных бревенчатых стен), Свято-Николаевский храм будто бы плыл над землей. С украшенной главами звонницей, с резными колонками, он походил на сказочный древнерусский терем. Впрочем, ничего удивительного – рубили-то вологодские мастера, долгим путем везли и поставили в точности, как было задумано.
Вокруг – клумбы с цветами. И все свежие, ни одного пожухшего листика. А вот народу возле немного. Должно быть, на службе.
– Тпр-ру!.. Куды прешь, образина! – заорал кучер.
Повозка дернулась и вдруг стала. Благостный настрой тут же соскочил с Павла Романовича.
Впереди, у самой оглобли, замер маленький человечек с острым лицом – ни жив ни мертв от страха. Дохтуров его тотчас узнал: тот самый милицейский, что маялся с выбитой челюстью.
– Эй! Садитесь!
Человечек заозирался, словно и не понял сразу, откуда звучит голос. Увидел Дохтурова, поморгал:
– Это вы мне-с?
– Вам, кому ж еще!
Вместе и покатили.
Зачем подхватил его Павел Романович – трудно сказать. Интуиция, движение души? Может, и так; но подхватил – и после в том не раскаялся.
По дороге разговорились. Человечка звали Сырцовым, а по имени-отчеству – Петром Казимировичем. Оказался он совсем молодым, двадцати трех лет. Был робок и как-то уж слишком принижен. Но это в нем не отталкивало; напротив, хотелось разговорить и в итоге преодолеть эту ненужную робость. Это у Павла Романовича вполне получилось, хотя и не сразу. Оказалось, что господин Сырцов – собеседник довольно занятный. Но это уж после выяснилось, а сперва разговор был пустячный.
– Стало быть, вы – медикус? – вежливо переспросил Сырцов. – Тогда вам точно в Управление дороги-с. Там и врачебный, и ветеринарный отделы имеются.
Дохтуров усмехнулся:
– Ну, ветеринарный – это не по моей части.
Петр Казимирович тут же испугался:
– Ах, это я так, для общего кругозора-с!
Узнав, что во властных инстанциях Дохтуров не вполне ориентируется, Петр Казимирович вызвался быть провожатым.
– Мне не трудно-с, – говорил он, – да ведь и в долгу-с перед вами. До смерти б меня там уходили, кабы не ваше вмешательство-с. Это мне Господь вас послал. – И он быстро перекрестился на оставшиеся позади купола.
Он вправду неплохо знал город, его устройство, знал рычажки и пружинки, которые надобно нажимать, чтоб достигнуть желаемого. А также, куда маслица капнуть, чтобы это желание претворилось бы в жизнь поскорее.
Павел Романович хотел ехать в присутствие сейчас же, но Петр Казимирович отговорил:
– Время теперь неподходящее. Обед-с. Служащие разъехались – кто домой, кто поближе-с. Надобно погодить.
Павел Романович глянул на часы. И верно: визит к мадам Дорис съел все утро и часть дня. Вон, уже два часа пополудни. Ладно, ждать так ждать. Он подумал, что и сам не прочь бы перекусить.
На обед отправились в трактир «Муравей» (по совету того же Сырцова). Петр Казимирович поначалу ел мало – должно быть, стеснялся, потому как оплачивал обед опять-таки его благодетель. А вот Дохтуров устроил себе пир. И водки даже заказал, вот как!
После водки-то Петр Казимирович немного оттаял.
– Люблю я трактиры-с, – говорил он, – это вам не штофная и не кондитерская. Тут обхождение человеческое, и посидеть приятно-с. Недаром существование свое ведет от латинских корней-с. «Tracto» – сиречь «угощаю».
Дохтуров даже несколько удивился подобной осведомленности, тем более что сказано было вскользь, к слову, не чтоб ученостью похвалиться. Принялся расспрашивать своего визави.
Выяснилось, что Петр Казимирович в недавнем прошлом почтовый чиновник. И очень даже неплохой.
– Мне, сударь, самые важные депеши отбить доверяли. На слух умею разбирать, мне и ленты не надобно-с. Начальство мною было довольно, это уж непременно.
– От германской, должно быть, бронь спасла, по почтовому ведомству? – спросил Павел Романович. И тут же понял, что нечаянно наступил на больную мозоль.
Оказалось, что Петр Казимирович очень хотел на фронт. Не взяли – сперва по малолетству, а потом признали не годным к строевой.
– Вы не смотрите, что я фигурой не вышел, – говорил Сырцов. – Я весь из себя здоровый. Да только одна беда – плоскостопие-с! Я просил докторов, умолял даже. Ни в какую. Уж так не повезло!
– Шли бы в нестроевую.
– Нет-с. В обозе навоз таскать – увольте-с. Я драться хотел-с, а если нет, так от меня больше пользы у аппарата Морзе будет-с.
Дохтуров посмотрел на него с интересом. Вот вам и маленький человечек!
– Отчего бы вам теперь на военную службу не поступить? Я слышал, будто в Сибирскую армию отбор не такой уж и строгий.
Маленький человек помолчал и потом вдруг сказал, да так горько, что Павел Романович вздрогнул:
– Нет уж… боюсь я их. И в них не верю-с.
– Отчего так?
– Так ведь они полагают-с, будто восстановят погоны-с, вернут отдание чести – и тут же все образуется. А ведь это не так-с, нет. Армии нужна дисциплина. А ее-то ведь нет и не будет. Потому как откуда возьмется? Вы видели господ офицеров, что по скверам да кафешантанам гуляют? Разве ж у них есть о дисциплине понятие?.. Нет-с. И взяться неоткуда. Разве знают они свое дело? Гимназисты-с недавние в массе своей, реалисты либо вчерашние юнкера-с. Кадровых, почитай, нет. Все кадровые на германском фронте остались. А эти храбры на словах-с, все кричат о монархии, о решительной борьбе с комиссарами. Да только что на деле-то получается?
– И что? – с любопытством спросил Дохтуров.
– Да то и выходит, что идут они как бы по одной улице вместе с большевиками. Только те – по левой ее стороне, а наши господа – по правой. Слова разные, а цель-то одна. Не Россию хотят спасти-с, а к власти прорваться. И желательно – на чужой спине. Да только я свою для этой цели подставлять не желаю-с.
Павел Романович и сам о том много раз думал – хотя и не во всем был согласен с почтовым чиновником. Однако интересно другое: откуда у этого совершенно штатского (и к тому же весьма молодого) человека столь основательные суждения?
Видимо, этот вопрос столь явственно отразился на его лице, что Петр Казимирович похлопал-похлопал белесыми своими ресничками и пояснил:
– Я, сударь, много чего узнал-с, на телеграфе-то сидючи. И подписку в свое время давал. О неразглашении. Иной раз такое отбивать приходилось, что потом домой сам не свой возвращаешься. И думаешь, думаешь… Да-с, я ведь тоже образование мог получить, кабы не батюшка. Он, как на бирже-то в гору пошел, дом выстроил и учителя мне нанял. Да только потом лопнула биржа и наша жизнь с нею вместе. Батюшка запил да помер-с, а у меня что осталось, так только воспоминания. О том, что могло сбыться, да не сбылось… А теперь вот и с телеграфа турнули.
– За что? – спросил Павел Романович, про себя уверенный, что тут без зеленого змия не обошлось. Оказалось – ошибся.
– На мое место унтера посадили-с, – пояснил Сырцов. – Как Сибирскую армию начали собирать, так на почтамте средь телеграфистов почти весь штат заменили. На военных чинов-с. Что, в общем, разумно-с.
– А вы после того – в милицию?
Петр Казимирович ответил не сразу. Выпил немножко и даже слегка покачнулся на стуле. Похоже, он уже захмелел.
– Да потому как не хочу пребывать обывателем-с. У нас ведь обыватель только и может-с, что трястись да жаловаться. Все молимся, дабы избавитель явился, громко кричим да резолюции пишем-с. А больше – ни-ни. Но придет вдруг комиссар или просто пьяный матрос – тут мы и спеклись, да-с. Готовы уж руки ему целовать, только б не тронул. Да барахлишко прикопленное не обнаружил. Это у нас в крови-с, точно. Пред опричною пресмыкались, пред Петровыми временщиками. Теперь вот – перед комиссарами будем, с готовностью…
Петр Казимирович снова покачнулся и сказал уже не вполне твердо:
– Вы думаете, я в милицию за жалованье-с поступил? Нет-с, не за жалованье… не только. А страшно-с мне, что вокруг делается. Я вот что теперь думаю: конец пришел Счастливой Хорватии! Истинно так-с. Вот говорят: красные, комиссары! А вы поглядите на господ офицеров, что к нам понаехали, почитай что, со всей империи: они ж будут пострашнее большевиков. Потому что те – понятно что, звери. А эти – с идеей.
Кричат: нам, дескать, для страны надобно! Да только неправда это. Нету у них никакой идеи. Одна только нажива в глазах. Вы поглядите, что ночью творится в городе. Содом и Гоморра!
Он снова потянулся к штофу.
– Будет вам, – сказал Павел Романович. – Вы уж устали.
– …Содом и Гоморра! – упрямо повторил Сырцов. – Вот вам пример. Вообразите: генерального штаба генерал Домановский кутит по кабакам, денег не платит, а лакеев да половых царскими орденами жалует. Давеча в ресторане «Лоттерия» шашкой срубил три пальмы, георгиевской лентой связал и послал как букет певичке! И это генерал-с! А на счете, что был предъявлен хозяином, изволил начертать: «Китайскому генералу Ма, рассмотреть и доложить». И все смеются. Смеются! Так какое ж нас ждет будущее?..
Тут Павел Романович понял, что почтовый философ сомлел. И на провожатые по коридорам власти теперь никак не годится. Оставалось одно – ехать к нему, с тем чтоб завтра начать сначала.
Подозвал полового, велел подогнать извозчика. Так и поехали, втроем: Павел Романович, телеграфист и кот Зигмунд в шляпной коробке.
Ну и рыжий саквояж, разумеется.

* * *

Но главной заботой Павла Романовича было вовсе не поступление в Сибирскую армию. И даже не удачное разрешение вопроса с мадам Дорис. (В конце концов, на ней свет клином не сошелся: не Дорис, так кто-то еще поможет в задуманном предприятии.) Более всего Дохтуров радел теперь о «боевом товарище» ротмистра.
Кот, можно сказать, стал ныне альфой и омегой всей жизни Павла Романовича.
Потому что в нем и была заключена панацея . Да-да!
Каким образом – этого Дохтуров пока что не знал. Времени на тонкие исследования недоставало. Это было случайное открытие (ну, не совсем случайное, а еще и логическое сопоставление имеющихся в распоряжении фактов), однако в истинности своей догадки Павел Романович более не сомневался. Проделав над котом некоторые манипуляции (надо признать, довольно жестокие – кот при том бешено сопротивлялся), он имел возможность убедиться в своей правоте.
Конечно, многое было неясно. Знал ли сам ротмистр о поразительных свойствах Зигмунда? Когда и как кот приобрел свои замечательные особенности? А главное, в чем они состоят – то есть каков механизм?
Вопросы эти пока что не имели ответов.
И Павел Романович сделал самое разумное: отложил их на будущее, сосредоточившись на том, что имело несомненную практическую ценность. В конце концов, людям сплошь и рядом приходится пользоваться вещами, не понимая толком их природы. И что с того? Результат от того не меняется. Мало кто из обывателей в точности представляет устройство паровой машины. Но это им не мешает преодолевать с ее помощью огромные пространства и в короткое время.
Прямо сказать, сейчас была задачка куда более важная. Чудесное вместилище лауданума, коим являлся кот Зигмунд, требовалось сохранить. А это не так-то просто. Кот, само собой, не корова, однако в карман все равно не положишь. Таскаться повсюду со шляпной коробкой тоже никак невозможно. И под шифоньер не спрячешь, и за плинтусом не укроешь. Словом, проблема. Да такая, что ежели ошибешься – так и все, считай, жизнь кончена. Тогда хоть в петлю.
Решилось все неожиданным образом.
Наутро Петр Казимирович (немного недужный после угощения в «Муравье») сам завел нужный Павлу Романовичу разговор. Дело в том, что комнатка, которую снимал он у домовладелицы Васиной, пожилой дамы гренадерского роста, строгой и повелительной, была светла и довольно просторна. И потому вполне пригодна для совместного проживания. Вот и предложил бывший телеграфист квартировать вместе, покуда Павел Романович не поступил в армию и не получил подъемные. (Конечно, денег у Дохтурова хватило б с лихвой – не то что на угол, а и на всю квартиру, но знать об этом господину Сырцову было совсем ни к чему.)
Павел Романович нашел предложение заманчивым, однако отказался. Объяснил, что кот – единственное дорогое существо, и даже вроде боевого товарища. А потому оставлять его одного боится, так как потерю любимца просто не переживет. (Иными словами, Павел Романович повторил историйку самого ротмистра – только с некоторой вариацией.)
Против ожидания, телеграфист прекрасно его понял:
– Ну так считайте, что вам повезло-с! Моя-то старуха – кошатница, каких свет не видел!
И верно: выяснилось, что у Васиной Альбины Васильевны проживает аж восемь кошек! Понятно: где восемь – там и девятой место отыщется.
Просьбу приютить на время кота домовладелица встретила чуть ли не с умилением. Пообещала смотреть за Зигмундом, как за своими, и даже плату за постой взяла половинную. Вот как прониклась к Павлу Романовичу.

* * *

В коридорах власти было серо, шумно и пыльно. Как всегда.
Без Петра Казимировича Дохтуров бы тут вовсе пропал. Но и так пришлось изрядно потрудиться, справляясь у письмоводителей и читая казенные вывески на скучного вида дверях.
Санитарный отдел будущей Сибирской армии обнаружился на третьем этаже. В приемной сидел румяный, могутного сложения адъютант. Он словно олицетворял несокрушимое здоровье набираемого тут воинства.
Адъютант поднял глаза, сказал:
– Представьтесь, пожалуйста.
Записал в блокноте, потом кивнул Павлу Романовичу:
– Прошу подождать, – и жестом пригласил садиться.
Петр Казимирович остался дожидаться за дверью.
Кроме Дохтурова, в приемной томились семеро, все в статском. Трое, как и Павел Романович, сидели молча. Остальные переговаривались вполголоса.
Возле бронзовой люстры под потолком крутились мухи. Адъютант встал, пересел за низкий стол у окна и принялся неровно выстукивать что-то на стоявшем перед ним «ремингтоне».
Павел Романович подумал, что напрасно сюда пришел. Встать и уйти? Пожалуй, это покажется странным. Или хуже того – подозрительным.
Наверное, он чересчур осторожничал. Даже скорее всего. Но слишком высока была ставка, чтоб рисковать ею из-за глупой случайности.
Голоса все жужжали:
– …А в Петрограде царство террора: издан декрет, разрешающий расстреливать контрреволюционеров на месте. Выходит – стреляй кого хочешь…
– …А семинские офицеры будто б убили пассажира с поезда. В Даурии. Отобрали сперва двести тысяч. Он стал было протестовать, так его тут же и пристрелили и тело выбросили за платформу…
– …На вокзале китайцы хозяйничают. Кто из русских не понимает – колотят прикладами…
От этих разговоров на душе становилось мутно. Мелькнула мысль: а кому теперь нужна его панацея?
И вообще, не собирается ли он тушить пожар керосином?
Хлопнула дверь, ожидавшие смолкли.
Из кабинета начальника, хмурясь, вышел незнакомый поручик. Роста небольшого, черный ежик волос, нижняя челюсть сплошь в шрамах. Правая рука в непрерывном нервном движении – то волосы пригладит, то портупею одернет. А левая неподвижна – висит у груди на черной шелковой перевязи. Только пальцы видны. Пальцы, кстати, ухожены. Ногти ровные, розовые. На безымянном – колечко.
Очень знакомое.
Когда поручик подошел ближе, Павел Романович то колечко узнал. Точно такое, серебряное, он видел у Станислава Козловского – пилота атамана Семина. Особенный знак Боевой авиагруппы.
Так-так, а сей поручик-то, с перевязью – уж не знаменитый ли ас Миллер?
«Судьба», – подумал Павел Романович.
Но хмурый поручик ничего об этом не знал – шел себе к двери и задерживаться не собирался.
«Сейчас уйдет. Что, бежать следом? Смешно…»
– Вам поклон от пана Станислава, – вполголоса сказал Дохтуров, когда поручик проходил мимо.
Тот задержался, поднял угольно-черный взгляд:
– Простите?..
– Станислав Козловский, гатчинский выпускник, ныне у Семина. Просил при случае передать поклон асу Александру Миллеру. Ведь вы – Миллер?
– Точно так, – поручик чуть-чуть улыбнулся. – Мы знакомы?
– Нет.
– И как там Станислав?
– Мечтает поступить к вам, – ответил Павел Романович.
Лицо у поручика посуровело:
– Так вы – его ходатай?
– Вовсе нет, – сказал Дохтуров. – Признаться, мне это безразлично.
– Странно… Но у вас ко мне дело, так?
Павел Романович кивнул.
– Хорошо, – сказал Миллер. – Если угодно, поговорим. Только по-быстрому. У меня в три пополудни учебные вылеты. А перед тем должен сразиться со всей здешней канцелярией, – он повел рукой. – И не только сразиться – а победить. Давайте так: спускайтесь по главной лестнице вниз. Там справа от поста есть дверь, она ведет во внутренний двор. Я подойду следом, у меня там дело.
Вышли в коридор, поручик Миллер исчез в одной из бесконечных дверей. Павел Романович повернулся к Сырцову – тот скромно держался поодаль.
– Как ваши дела-с?
– Не очень, – ответил Дохтуров. – Там очередь, да идет медленно. Вот что, Петр Казимирович: не в службу, а в дружбу – предупредите адъютанта, что я отлучусь на время. А то, штабная душа, вычеркнет напрочь из списка.
– А вы, стало быть, знакомого встретили-с?..
– Не совсем. Но хотелось бы познакомиться. А вы его знаете?
Петр Казимирович закивал:
– Как же-с, как же-с, личность известнейшая. Можно сказать, кумир всей молодежи-с. Великий авиатор и пионер. Я слышал, будто его союзники очень к себе звали – отказался-с. Потому – патриот.
Павел Романович мельком подумал, что осведомленность господина Сырцова невероятна, прямо-таки неправдоподобна. Он видел: тому очень хочется присутствовать при разговоре с великим человеком Миллером. Но допускать этого точно не стоило.
Дохтуров сошел вниз и через указанную дверь вышел во внутренний двор.
Был он вымощен брусчаткой и в недавнем прошлом, скорее всего, употреблялся для строевых упражнений комендантской командой. Теперь большая часть пространства была занята воинским снаряжением. Под брезентом угадывались очертания полевых пушек, походных кухонь и даже пары бронеавтомобилей – их Павел Романович (имевший теперь некоторый опыт) определил с точностью.
Во дворе имелся внутренний караул, и Дохтуров, едва выйдя, поймал взгляд часового. Солдатик был в папахе, ботинках с обмотками и шинели без погон (видно, не хватало на всех). Смотрел не строго – скорей вопросительно.
Павел Романович отвернулся, присел на скамью и сделал вид, что ищет портсигар по карманам.
Но мысли его были далеко.
Как повести разговор с Миллером? Он сказал – учебные вылеты. Получается, у него – школа? Похоже. Значит, кто-то из его «птенцов» вполне мог летать над тайгой в тот день, когда красные колотили «Самсона». Якобы по учебной надобности. А потом навести на хутор «псов Гекаты». Кстати, ведь ротмистр так и не поверил в эту версию. Правда, отнесся снисходительно, но и только. Жаль. С ним бы сейчас посоветоваться – как вести разговор с Миллером? У военных своя психология, гражданскому человеку трудно ее понять. Да, не помешал бы теперь господин Агранцев. А еще лучше – Анна Николаевна. Она хоть и молода, и военной психологии тоже не знает, однако девушка на редкость рассудительная и…
«Ну-ну», – сказал внутренний голос, и Павел Романович не стал с ним спорить.
Предстояло как-то выкручиваться. Впрочем, неизвестно – придет ли вообще Миллер. Может, это у него способ такой избавляться от навязчивых незнакомцев. Он фигура заметная, наверняка осаждаем всяческими просителями.
Павлу Романовичу стало неловко. Позволить так себя провести! Надо возвращаться, но ведь господин Сырцов сейчас с расспросами пристанет. Что ему-то сказать?
Проще всего было приплести что-нибудь, однако при одной мысли о вранье стало неуютно.
– Эй! Вашбродь! Не дозволяется тут курить!
Солдатик в обмотках нахмурился и старался глядеть строго. Он был совсем молодой – годов двадцати.
– Так я и не курю.
– А как же… – солдатик смешался. – Я гляжу, по карманам ищете. Думал, за табачком…
– Нет. Просто жду одного человека.
– Кого? Фельдфебеля нашего, Тищенку?
Вообще-то, устав караульной службы запрещает часовому вступать в посторонние разговоры – это даже Павлу Романовичу было известно. Но солдатику было смертельно скучно – а может, и не научили еще.
– Нет. Миллера жду. Слышал про такого?
– Энто который на етажерках летает? – Солдатик зевнул. – Как же, слыхали. По-моему, баловство. Господь людям крыльев не дал, так и неча. А вы, стало, тоже из них будете?
– Нет, – сказал Павел Романович. – Я доктор.
– Правда? – обрадовался солдат. – Ваше благородие, гляньте, у меня тута вот шишка вскочила. Пухнет и пухнет. Я думаю – може, заразное?.. А у меня жена молодая, стесняюся я…
Вот чучело, беззлобно подумал Дохтуров. Это на посту-то! Совсем страх потерял. Но если отказать – обидеться может.
«А то и прицепится», – сказал внутренний голос, и Павел Романович снова с ним согласился.
Солдат между тем скинул шинель, гимнастерку. Задрал исподнюю рубаху. Дохтуров подошел ближе.
На левом плече у служивого красивым лаковым полушарием сверкала шишка размером с детский кулак.
– Плохо дело, – сказал Павел Романович.
– Неужто заразная?..
– Нет, но от того не легче. Не лечить, будет и дальше расти.
– А полечить? Уж я б вам потом деревенским маслицем поклонился…
– Иди к фельдшеру.
– Ну его! Он вечно пьяный, да еще рубли тянет. Може, вы как-нибудь?
– Тут не лечить – резать надо.
– Ой! Ни в жисть резать не дам! Доктор! Может, капель каких? Иль примочку поставить?.. Неужто никак?
– Могу, пожалуй, попробовать. Но уговор: никаких вопросов. Терпеть. Ясно?
– Так точно. Только…
– Я же сказал – никаких. Давай подсумок сюда.
Затем Павел Романович проделал следующее: достал свой платок, разорвал пополам и туго перевязал солдату плечо выше и ниже шишки. Потом сказал:
– Садись на скамейку. А руку вытяни вдоль спинки. Вот так… И закрой глаза.
– Вашбродь… А больно-от не будет?
– Нет, – мрачно ответил Дохтуров.
Поднял тяжелый подсумок, замахнулся – и стукнул точно по шишке.
Солдат взвился над скамейкой. Потом приземлился – ругаясь и плача. Чувствовалось, он рад бы двинуть доктора по уху – но все-таки опасается.
– За што ж так насмеялись?.. – скорбно пробормотал солдат и побрел прочь.
– Экий дурень! Ты на плечо-то свое посмотри! – крикнул ему Дохтуров. – Ну? Нет, право слово – дурень!
Солдат остановился, со страхом глянул – плечо было гладким. Никакой шишки.
– Ой! А што ж это?
– «Што»! Жировик у тебя был.
– А куды ж делся?
Павел Романович засмеялся:
– Испугался да соскочил. Давай одевайся.
Скрипнула дверь. Дохтуров повернулся – перед ним стоял Миллер.
– Однако! – Он быстро посмотрел на солдата, повернулся к Павлу Романовичу: – Что это у вас тут?

* * *

Дохтуров думал, что сумеет объяснить все за пару минут. В самом деле, чего сложного? Пароход, нападение красных, потом плен. Однако повесть его затянулась почти на четверть часа. Миллер слушал внимательно, порой задавал вопросы – но чувствовалось, что не из пустого любопытства, а ему и в самом деле интересно.
Пришлось говорить подробней. Павел Романович и рассказал, как было. Одно только утаил – для какой надобности ему имя пилота. Правду говорить было нельзя. И потому, внутренне морщась, он пояснил, что хотел бы поблагодарить пилота, летавшего в тот день над сопками, лично. Потому как по его разведке была выслана воинская команда, освободившая пассажиров «Самсона» из красного плена.
– Может, это был кто-то из ваших? Нельзя ли это как-то узнать? Полагаю, у вас ведется специальный учет.
Знаменитый ас пожал плечами:
– Учет ведется. Да только без всякой там бухгалтерии могу вам сказать: я это был. Больше некому.
Павел Романович на минуту смешался. Миллер – пособник Гекаты? Невозможно представить!
– Никто другой быть там не мог, – продолжал между тем ас. – Учебные полеты у нас только в пределах прямой видимости наземного наблюдателя. То есть меня. Потому самостоятельные действия моих «птенцов» над тайгой исключаются.
– В таком случае примите мою искреннюю благодарность, – сказал Павел Романович. Получилось суховато, но Миллер ничего не заметил.
– Не стоит. – Он помедлил и вдруг подмигнул: – А вы тоже не промах. Я гляжу – солдата пользовали?
– Да.
– И как, успешно?
– Надеюсь – вполне. Я свое дело знаю.
Миллер остановился и вдруг заглянул в лицо:
– Вот как? Вы впрямь неплохой лекарь?
Павел Романович пожал плечами. Сейчас ему было не до комплиментов в собственный адрес. Он думал – и все никак не мог придумать – дальше-то что делать?
Но Миллер истолковал его молчание по-своему:
– У меня в отряде тринадцать человек. Народ разный. В авиацию влюблены все поголовно, за это ручаюсь, но ведь бывает разное. Был случай: один прапорщик едва сел. Дрянная была посадка; едва не дал «козла». Подбегаем – а он вне сознания. Горячка. Что за черт, думаем? Оказалось – тиф. И ведь полез за штурвал! Словом, я к чему: пилотов перед полетом должен доктор осматривать. На предмет медицинского соответствия. Я с тем и к начальнику отдела ходил. Да без толку! На словах меня поддержал, а на деле-то пшик! Нет у него, видите ли, кадров. Как вам мое предложение? Кстати, имя-отчество ваше запамятовал.
Ничего он не запамятовал – просто не знал. Сперва не успел Павел Романович, а теперь и вовсе расхотелось. Однако делать нечего – пришлось отрекомендоваться.
– Так что? – напирал Миллер, жестом приглашая со двора. (Видно, у него не только в небе тактика была – брать быка за рога – но и на земле тоже.)
Павел Романович вспомнил старое правило: не знаешь ответа – тяни время.
– В принципе, не против, – сказал он. – С тем и пришел нынче – на службу записываться. Да только сейчас прошу извинить: должен идти по неотложному делу.
Но Миллер тому нисколько не огорчился:
– Так и отлично! Давайте завтра! Наутро возьмем начальника в оборот, шельму. Вдвоем заявимся – тут уж никуда он не денется. Оформит в штат, а прикомандирует к моей авиагруппе. Ну что, до свидания?
– Один вопрос, – сказал Павел Романович. – Мне история моя не дает покоя. Извините за любопытство: а вам-то в тот день что надо было над лесом? Разведка? Или же так, тренировка?
– Какое! – Миллер махнул рукой. – Просьбу одного господина уважил. Вышла тут одна история… Впрочем, это так, не относится к делу. Словом, есть некий полицейский чиновничек, и получилось так, что стал я ему обязан. Услугу он мне одну оказал. Ну и не смог отказать, когда он попросил.
– Попросил – что?
– Да насчет парохода. Были у моего благодетеля данные, будто потопили его. Вот и попросил уточнить. А мне ведь несложно. Поднял свой «Сопвич» – и через пару часов вернулся с докладом. Я тогда все хорошо рассмотрел. И пароход, и баржу с пушкой. И даже видел тот хутор, куда отряд отошел. Меня чиновник за этот хутор благодарил. Похоже, не зря – вы не находите?
– Странно, что спасением пассажиров занималась полиция… – пробормотал Павел Романович. Горло ему сдавило; разгадка была рядом – сейчас он узнает, кто сей чиновник, и Геката перестанет быть анонимной. А оттого – пугающей. Враг страшен неведомый, а, будучи названным, теряет свою устрашающую силу.
– А кто ж этот человек?
– Чиновник? А-а, сейчас… простая у него фамилия… дайте-ка вспомнить…
Между тем миновали пост и вышли на улицу. Было солнечно; Павел Романович на миг зажмурил глаза, а когда открыл – увидел перед собой незнакомого господина в темном костюме.
– Дохтуров? Павел Романович? – Он приподнял шляпу. – Позвольте представиться: чиновник особых поручений Грач. Сыскная полиция.
Миллер стоял чуть поодаль, явно ничего не понимая. Потом он улыбнулся, глянул на часы:
– Прошу извинить, дела. Завтра, как договорились?
И зашагал прочь.
Павел Романович проводил его тоскливым взглядом. Потом глянул на полицейского:
– Чем обязан?
– А это я вам сейчас объясню, – ответил тот. – Пожалуйте в экипаж.
Дохтуров послушался – хотя и было предчувствие, что хорошего тут не жди.
Любопытно, подумал он, а где же Сырцов? Поискал глазами, однако Петра Казимировича нигде не было видно.

Глава седьмая
Японский бог

Авсе-таки верна пословица: нет ни гроша, да вдруг алтын!
Уж сколько раз Грач убеждался в ее справедливости. Можно даже сказать, вся его жизненная философия строилась на этой немудрящей присказке. Во всяком случае, значительной своей частью. Впрочем, отчего ж немудрящей? Жизнь переменчива, и в этом главное ее свойство. Слышать-то все о том слышали, да только понимает не каждый.
А Грач давно себе уяснил: коли идет черная полоса, надобно зубы сжать да терпеть. И тогда непременно объявится белая. Правда, с делом «Метрополя» – да и не только – темнополосица затянулась, но вот и здесь наконец промелькнул свет. И пошло дело на лад. Покатилось, будто под горку легкие саночки.
А началось все – смешно сказать – с пуговки!
Ну, это для постороннего подобная малость может показаться забавной, а Грач-то хорошо знал, что из таких мелочей и состоит вся сыскная наука.
Третьего дня, расспросив основательно  сожительницу Егорки Чимши, удалось выяснить главный момент. Без него догадка, промелькнувшая прежде, не имела б практической пользы. Да, налицо пуговица чиновника Вердарского, найденная у конокрада. Как она попала к нему? Это уж понять невозможно, тут слишком тонкий нюанс. Но что характерно: и тот и другой убиты, и способом крайне похожим. Что из этого следует? Ясно – и там, и тут сработал один человек. (Впрочем, не исключено – группа, но одна и та же.)
Только хунхузы тут ни при чем!
Это те самые, охотники за панацеей. Вердарский мог что-то видеть там, в Модяговке. (Да, конечно, видел – ведь и там погиб стражник, уколовшись колючкой!) А видал он, наверно, убийцу. Случайно. И сам ничего не понял. Но его на всякий случай… того. И тех, с кем он встречался, – тоже. То есть Егора Чимшу. Да, но что же такое он – и Чимша? Что общего?
Трудно сказать. Теперь уж никто не скажет. Но, верно, Чимша – он ведь мог без мыла, пардон, в задницу влезть любому – как-то заприметил молодого полицейского и предложил помощь. Вердарский, по дурости, решил, будто он Чимшу использует, а уж после начальству доложит. Однако же не успел.
На этом пункте Грач застрял и двинуться дальше не мог. Если б не малец той бабенки – сидел бы и по сей день. И тут мальчишка со своим комментарием подвернулся – как нельзя вовремя. Так вот, поговорив с бабенкой (а более с ее сыном), Грач наконец-то взял след. Впервые за все это время. След верный – вернее уж не бывает. Описание злоумышленника, пускай даже и детское, – это не фунт изюма. Но главнее того – адрес! Не поленился вьюнош, птенец-вылупок, сбегал следом за тем ходей с дудкой – до самого его дома. Ждал, что сыграет тот на своем инструменте. Хорошо, не дождался, а то б хоронила теперь баба сразу двоих: и сожителя своего беспутного, и сынка заодно.
Итак, адресок был у Грача, как говорится, в кармане. Но что дальше?
Агенты донесли – аккуратный особнячок на Оранжерейной улице принадлежит действительной статской советнице Павловой. Которая третий год вдовствует, проживает у родственницы, а особняк сдает внаем. Ныне он арендован на имя некой Елизаветы Алексеевны Воронцовой. Но имя наверняка вымышленное, потому что никакой дамы, входящей либо покидающей особняк, за пару дней наблюдения обнаружить не удалось. Зато выявились два азиата, по всему – китайцы, они-то в сданном особняке как раз и проживают.
Только что им можно инкриминировать? Нарушение правил городского проживания? Так это еще пойди докажи, да и вообще мелочь. А что-то крупное накопать времени нет. Да и неясно, удастся ли. Слова того отпрыска? Так это и совсем чепуха. Малолетка, что с него взять. (Хотя сам Грач был уверен, что малец ровным счетом ничего не напутал, доказать это было никак невозможно.) Словом, напролом не стоит лезть. Сейчас спугнешь – потом уже вновь не достанешь.
А достать очень хотелось. Чрезвычайно, потому что дело это для чиновника поручений Грача из служебного превратилось в насквозь личное. Чувствовал он, весь его сыщицкий опыт говорил – тут горячо! Крутая каша заварилась вокруг сей «мандрагоры». Но ежели с умом да сноровкой, так можно вкруг пальца обернуть тех и этих. И сорвать куш, о каком прежде и не мечталось. А потом уж зажить в свое удовольствие.
Но как подобраться? Вот ведь получается – близок локоть, да не укусишь! Опять по пословице.
Помог, как ни странно, начальник. То есть Мирон Михайлович Карвасаров и прежде не раз умел помочь своим подчиненным, но теперь Грач от него подмоги не ждал, потому что не ставил в известность обо всех деталях – в силу, как уже говорилось, особенной заинтересованности.
К слову сказать, полковник не особенно и вникал. Он вообще за последнее время несколько охладел к службе. И чуть что, мигом сводил разговор на политику. Что, впрочем, было вполне объяснимо: ходили неясные слухи, будто бы генерал Хорват собирается то ли совсем удалиться от дел, то ли возглавить некий сомнительный во всех отношениях Дальневосточный комитет. (И что дальше?) В любом случае для русской администрации наступали худшие времена. Те, кто посметливей, начинали подыскивать иные места. Только что тут подыщешь, когда китайский генерал Го заявил недавно, что у него тридцать тысяч безработных китайцев, которые вполне могут занять места русских чиновников, если те сумеют обеспечить работу железной дороги. То есть, с одной стороны, китайцы всячески ту работу саботируют, а с другой – угрожают крайними мерами в случае саботажа. Вот вам пример азиатской политики в действии.
Полковника это задевало чрезвычайно, до болезненности. Грач бы тоже не оставался равнодушным, но у него нынче имелся свой интерес . Он опасался – как бы его не обнаружить до поры. И так уж полковник несколько раз спрашивал, отчего это Грач столь задумчив последнее время, и что это у него на уме? Хорошо, удалось придумать убедительное вранье. Но без конца так продолжаться не может.
И потому нынешним утром Грач шел в начальственный кабинет со смешанным чувством. И выдать боялся себя ненароком (а ведь еще и могли снаушничать!), и толковых предложений по делу не имел совершенно.
Однако докладывать не пришлось. Полковник встретил его свежим выпуском «Харбинского вестника». (Похоже, этот листок теперь заменял ему ежедневную сводку о городских происшествиях.)
– Читай!
Грач покорно развернул газету.
– Не здесь, на первой странице! Там, где про чешских легионеров!
На указанном месте Грач обнаружил большую, в половину страницы, статью о чешском корпусе и его сегодняшней роли в Сибири. Автор сыпал цитатами. Некоторые были весьма интересными.
«Господин Масарик, ничтоже сумняшеся, в своем письме Госдепартаменту Северо-Американских Соединенных Штатов высказывается предельно откровенно: „…я – властелин Сибири и половины России…“» 
– А кто таков этот Масарик? – спросил Грач.
– Президент новоявленного чешского государства, – отмахнулся полковник, – ты дальше давай, дальше!..
«Иные подручные Масарика, – говорил автор статьи, – еще более бесстыдны. Приведем их слова: „Русские – низшая полутатарская раса, не способная к высшей культуре. Все наши отношения с русскими будут состоять только в том, что мы будем дорого продавать им наши товары и дешево покупать их товары. Вот и все“. – До какого ж цинизма могут дойти так называемые „славянские братья“! И сколь долго еще нам терпеть их убийственные объятия?» 
– Что скажешь? – спросил полковник.
Грач прекрасно знал – сейчас говорить ничего не нужно.
– Дожили… – Карвасаров помолчал. Взял у Грача газету, скомкал, швырнул в угол. – Что у тебя?
– Пока ничего… – замялся Грач.
– Понятно. Иди работай. – Полковник махнул рукой, повернулся к окну.
Грач, не веря своему счастью, попятился.
– Подожди, – сказал Карвасаров, не оборачиваясь, – ты это, забери там свою профурсетку.
– Кого? – не понял Грач.
– Опийную курьершу! Отпускает ее контрразведка. Видно, нашлись у них дела поважнее.
Вот что значит белая полоса!

* * *

В синий домик с белыми окнами приехали еще засветло. Из контрразведки отправились не на служебной пролетке – на лихаче. Евгения-то Адамовна решила, что Грач это устроил для пущей парадности, однако на самом деле чиновник для поручений просто хотел обойтись без казенного кучера. Дело такое закручивалось, что пара посторонних глаз совсем ни к чему.
Пока ехали, Грач непринужденно болтал о том о сем. А сам при этом внимательно к спутнице приглядывался. Хоть и пробыла она в чужих руках всего ничего, однако и за такой срок могло произойти немало. Бывает, люди и за три минуты капитально меняются – не то что за трое суток.
В домике (который приходящая горничная успела прибрать) Грач продолжил свои наблюдения. И все решал про себя: заагентурили или нет? Много ли успела сказать? Вступала ли, так сказать, в близкие отношения?
Насчет последнего – это уж сильно личное, однако и к первым двум пунктам все же имеет касательство. Кстати, никаких поползновений в сию сторону Грач нынче делать не стал (хотя далось это с превеликим усилием). Во-первых, чтоб не выказывать излишнюю заинтересованность, но главным образом – дабы сохранить доверительность. Которой вполне можно лишиться, если женщина уверится в том, что интересна мужчине только с точки зрения биологической.
К тому моменту, когда пошли пить чай в палисадник, ответы уже сложились. Если по порядку, получалось так:
1. Не заагентурили и не пытались.
2. Говорить говорила, но только самое необходимое.
3. Интимностей не возникло.
В общем, терпимо. Могло быть хуже. Впрочем, имелось кое-что настораживающее.
Разговаривая со своей «сотрудницей», Грач вновь убедился, что Евгения Адамовна – дама с прошлым, много чего повидавшая и все перенесшая. Потому как имеет внутреннюю (и немалую) силу. Но вот закавыка: сила та свойства не очень хорошего. Не от природной крепости характера, а от нервности. Иными словами, держится Женечка хорошо за счет скрытой (для неопытного глаза совсем незаметной) истерики. А подобного рода стойкость продолжительной не бывает.
И еще кое-что понял про свою пассию чиновник для поручений Грач.
Хоть и уверял он Женю Черняеву в том, что лишь благодаря его интригам и связям удалось вырвать ее из узилища контрразведки, а только она ему не поверила. Потому что поняла – те люди посильнее будут. А главное – при случае сотворить могут куда более страшное, нежели сам Грач.
В сыскной с кем воюют? Правильно, с уголовниками, бродягами да босяками. И отправить могут в тюрьму, да и то через суд. А в контрразведке ставки-то будут повыше. Там враги политические, с ними война идет, а на войне известно какие законы. Если что – к стенке, и весь сказ.
«Не верит она мне больше, – решил про себя Грач. – И потому предаст при первой возможности».
От этого, прямо сказать, нехорошо сделалось на душе.
– Схожу-ка за наливочкой, – сказал Грач. – Я быстренько.
Женя не ответила, только наморщила нос. Ну и ладно.
Пока туда-сюда ходил, наметилась некая стратегия. И потому, разливая по мелким пузатеньким рюмкам пурпурного цвета наливку, Грач объявил:
– Хочу тостик поднять. За твое, Женечка, возвращение. Ну и чтоб больше не было у тебя таких неожиданностей.
А госпожа Черняева и на это опять промолчала. Наливку откушала, а более – ни гугу. Только глазищи поблескивают. А в зрачках – черти хоровод водят.
Ежевичная, кстати, неплохой оказалась. Грач для себя отметил мысленно: толковая горничная, надо поощрить. Выпили еще. И снова – под сдобу. Разговор как-то вовсе на нет сошел.
Вдруг Женя выплеснула в кусты свой недопитый чай, налила в стакан наливки до половины – да и выпила в несколько крупных глотков. Мигом запунцовела, щеки налились краской. А потом вдруг сказала:
– Ну что, котик, сидишь – масляных глаз не сводишь? Пойдем-ка в постель. Тебе ведь этого надобно?
Грач кашлянул, покачал головой:
– В другой раз. Успеется.
– В другой? Отчего так? – спросила Черняева и вдруг прыснула со смеху. – Был бы ты бабой, я б решила – кровя у тебя месячные. Хотя по твоим годам вполне уж могли б кончиться! – Она откинулась и захохотала.
Грач и на это смолчал. Взял пустую рюмку, принялся в пальцах вертеть. Лицо у него изменилось. Но Женя Черняева это новое его выражение прочитала неверно, за конфузливость приняла:
– Ой, застыдился!.. Даже ушки порозовели… А ушки-то у нас знатные! Ладно, благодетель, оставь стесняться. Пойдем лучше, утешу.
Про уши она зря сказала. Грач был человеком бывалым и потому необидчивым, однако у всех есть свои слабости. Намеков на несоразмерность своих слуховых раковин Грач не выносил совершенно.
Он подался вперед – и отвесил Жене пощечину. Звук телесного действия прозвучал оглушительно. Женя отшатнулась, схватилась за лицо. Глаза у нее стали бешеные.
– Прекрати! Меня даже и там  не били!..
Не волнуясь, абсолютно спокойно Грач поднялся с места и, обогнув стол, подошел к ней вплотную. Она попыталась встать, но не успела: Грач снова ударил ее по лицу, дважды – с обеих рук.
Евгения Адамовна упала обратно на стул. Из глаз хлынули слезы.
Грач между тем вернулся на свое место; он внимательно посмотрел на свою «сотрудницу» и, когда поток слез стал иссякать, заметил:
– Надеюсь, это добавит стройности мыслей. А то ты, верно, решила, будто я у тебя в полюбовниках. А насчет этих – так ты не обольщайся, у нас в сыскной людишки имеются, против которых контрразведчики – что дети малые. Отдам тебя им – нарыдаешься.
Черняева взяла салфетку, промокнула глаза:
– Чего ты хочешь?
– Хочу, чтоб ты вспомнила своего офицера. Где он может скрываться? И кого из знакомых последний раз видела?
– Третьего дня.
– Что – третьего дня? – не понял Грач.
– Знакомого третьего дня видела. Ты ведь о том спрашиваешь?
– Какого знакомого?
– Такого. Который мне всю жизнь изломал. Я рассказывала…
– Подожди… – сказал Грач. – Не тот ли уж это господин, что нам на пролетке встретился?
– Он, – ответила Женя. И глаза у нее стали совершенно сухие. – Он врач, а я у него милосердной сестрой состояла. Больных помогала пользовать, в опытах ассистировала. Он меня растлил, совратил… А потом – бросил. А теперь вон где объявился… Видать, несладко пришлось в Петрограде, – добавила она со злорадством.
– В каких опытах? – переспросил Грач. Он почувствовал, как вдруг зачастило сердце.
– Да… Был у него пунктик. Лекарство изобретал, будто от всех болезней. Он на этом прямо с ума сходил.
– Как зовут?
– Дохтуров Павел Романович. Знатной фамилии, весьма ею гордился. Негодяй…
«Ай да белая полоса, – застучало в мозгу у Грача. – Ай да удача! Сейчас осторожненько. Да, главное теперь – осторожненько!»
– Расскажи мне об этих опытах поподробнее, – попросил он.
– Зачем? К опию не имеет касательства.
– А это уж мне виднее. Подробно расскажи, обстоятельно.
«Вот и замыкается колечко-то, – думал он, слушая. – Вот и понятно теперь, как разъяснить тех китайцев, что на Оранжерейной в особнячке поселились».
Складывалась комбинация, да такая изящная – любо-дорого!
От удовольствия Грач вздохнул и даже глаза прикрыл – так ему вдруг хорошо стало.

* * *

– Не стесняйтесь, располагайтесь, – говорил Грач, распахивая дверь и пропуская Павла Романовича вперед.
– Да я и не стесняюсь.
– Вот и славно.
Грач сел за стол, сложил перед собой руки и улыбнулся. У него было прекрасное настроение. Еще бы – такую кампанию провернул!
…Отыскать незнакомца в Харбине – дело нелегкое. А в короткий срок – так и почти немыслимое. Тут есть где спрятаться: суетливые, кипящие жизнью кварталы Нового города; железнодорожные склады и пакгаузы, сотни меблированных комнат, где не спрашивают ни имени, ни фамилии – а только одной наличностью интересуются, – словом, для разумного человека имеются тысячи способов надежно укрыться.
А доктор – определенно человек разумный. И для приватности своего пребывания в Харбине имеет самый серьезный резон.
Очень жалел Грач, что в ту встречу, когда на пролетках разминулись, не послал следом городового. А ведь подсказывало чутье! Ну да ладно, чего уж теперь.
Покинув синий домик (Женя осталась одна, без охраны, – но деваться ей без денег и документов некуда), Грач поставил себе найти Дохтурова Павла Романовича в кратчайший срок.
Любопытный господин. Пользует по трущобам, незаконными абортами промышляет, а попутно ищет лекарственный корень «мандрагору» – средство от всех болезней.
Судя по тому, сколь старательно разыскивают его неизвестные злодеи, умертвившие половину гостиницы «Метрополь», конкурент он для них нешуточный. Видать, слишком близко подобрался к интересующему их секрету.
«Впрочем, почему неизвестные? – подумал Грач. – Теперь-то мы знаем: кто-то из них обретается на Оранжерейной, в особняке советницы Павловой. Люди, по всему, основательные: к праотцам отправляют всех, кто мог с упомянутым доктором видеться и через то прикоснуться к тайне. Просто удивительно, как это сам доктор до сих пор уцелел. Не иначе, черт ему ворожит».
Вот и надобно отыскать его как можно быстрее. Но как?
Без признательных показаний Евгении Адамовны Черняевой дело бы с места не стронулось. Ах, вот она, белая полоса!
Женечка поведала многое, теперь у Грача имелось и словесное описание внешности господина Дохтурова. А это дорогого стоит. Теперь и поискать можно всерьез.
Хорошая штука – поиски!
Если и любил свою службу Грач, так именно через них. Тяжелое, конечно, занятие – и набегаешься, и напереживаешься. И отчаешься, и вновь обнадежишься. А потом, когда и не ждешь, – как зарница над гречишным полем! Провернется колесо Фортуны, и получай результат трудов. Почивать на лаврах, правда, не удастся, тут же и подвернется новая работенка.
Но все равно для сердца благостно.
По поводу Дохтурова Грач поступил так: перво-наперво повстречался со своими агентами. (Имелось у него их немало, некоторые пребывали, так сказать, в «замороженном» состоянии, заданий не имели – Грач берег их для особенных случаев. И вот теперь такое время приспело.)
Шелухи ненужной немало пришлось перебрать, но потом и ядрышко показалось. Один из агентов донес, что некоему Сырцову, из новомилицейских, давеча незнакомый лекарь вправил выбитую в драке челюсть и даже мзды не взял! За то сей Сырцов лекаря у себя приютил (так как тот прибыл в Харбин недавно и теперь ищет места во вновь формируемом адмиралом войске).
В другом случае на такую мелочь Грач не обратил бы внимания, но теперь все, что было связано с медициной, проверялось им с особенным тщанием. За Сырцовым была установлена негласная опека. И очень скоро у Грача имелось описание внешности лекаря, поселившегося у милицейского замухрышки.
Оно вполне соответствовало тому, что дала Евгения Адамовна.
А дальше было просто.
– Чайку не желаете? – спросил Грач. – А, может быть, кофею?
– Я желаю, чтобы вы как можно скорее объяснили мое здесь присутствие, – ответил сидевший напротив человек.
Надо сказать, человек этот Грачу очень даже понравился: облика благородного, лоб высокий, открытый, посаженные широко глаза глядят спокойно и требовательно. Такого господина приятно иметь в друзьях.
«Но, – вздохнул мысленно чиновник для поручений, – не в этот раз, увы».
– Конечно, – кивнул он. – Я вам, Павел Романович, подробнейшим образом все объясню.

* * *

Никогда б не заподозрил, что передо мной полицейский, размышлял Павел Романович, глядя на сыщика. Лицо простоватое и совсем непородистое. Типичнейший обыватель. Да и нездоров, кстати. Вон, в мочках ушей (какие знатные, однако, уши!) узелочки-тофи просматриваются. И суставы пальцев припухлые, покрасневшие. Можно не сомневаться – подагра.
«Вам бы, уважаемый, меньше на мясо налегать да на соленые грибочки-огурчики. Оно и для кровяного давления будет полезно. А то нет-нет да коснетесь затылка рукой. Видать, побаливает? Ничего удивительного – грудная жаба, в первой своей стадии».
Ничего этого Павел Романович вслух говорить не стал – приготовился слушать.
Ну и услышал. Как по голове обухом.
Не сразу и нашелся что сказать. Долго молчал, чуть ли не четверть часа, – так поразил его полицейский. А тот, видимо, и не ждал иного – сидел, сложив руки на животе, и ласково, отечески глядел на Павла Романовича. Ни словом не поторопил, ни жестом.
Оттого, догадался Дохтуров, что он сам тоже чрезвычайно волнуется. Только умеет этого не показать. А и как не волноваться – в серьезнейшую историю ввязался сей полициант, и если не выгорит у него – так не сносить ему головы. Скорее всего, не в переносном смысле, а в самом прямом.
Да, но каков!..
Никак не мог предположить Павел Романович, что секретнейшее дело, которому он посвятил много лет, которое теперь столь близко к своему завершению, станет известно властям. Да еще в самых поразительных подробностях!
Впрочем, не совсем так. Едва ли можно говорить о власти предержащей: чиновник Грач сейчас представлял только себя, а вовсе не сыскную полицию. Насчет подробностей тоже требуется оговорка – ничего, что помогло бы раскрыть сам секрет, чиновник не знал.
Однако и то, что было ему известно, впечатляло.
Оказывается, он прекраснейшим образом знал, что «Метрополь» уничтожен именно из-за него, Дохтурова Павла Романовича. Людьми, которых сам полицейский нейтрально называл «оппонентами».
– Так вот, – говорил Грач, – сии оппоненты на буйстве в постоялом дворе не успокоились. И устремились далее по вашему следу. А след их привел в одно не слишком богоугодное заведеньице, где они повторили попытку. Опять-таки неудачную – вместо вас смертельно пострадала некая девица известного поведения. А вместе с ней за компанию один подавальщик.
Тут Грач сделал паузу и посмотрел вопросительно, словно ждал – не скажет ли чего Павел Романович? Но тот молчал, и чиновник пустился далее. Сказал, что в верхней комнате был найден желудочный зонд, следы промывания и прочие свидетельства медицинских манипуляций. И, дескать, он склонен предполагать, что манипуляции эти проводил именно господин Дохтуров.
– Кого же вы там пользовали? – вопросил Грач все с той же отческой улыбкой. – Кавалерийского офицера? Вряд ли, его на том этаже в ту пору и не было. Тогда – господина купеческой наружности? Или старичка в генеральской шинели?
«Откуда про шинель-то знает?» – тоскливо поразился Павел Романович.
Ощущал он себя совсем глупо. Будто попал в детство, на рождественскую елку. Только добрых игрушек на ней нет, и вместо ангелов с золочеными крыльями висят на ветках исключительно черти, оборотни и вурдалаки. И, что самое скверное, – все настоящие, живые. Нацелились прямехонько на Павлушу Дохтурова.
Он снова промолчал, не стал отвечать на вопрос.
Однако Грач на это ничуть не обиделся. Его, похоже, такая односторонность даже устраивала.
– Чем вы занимались, уехав от мадам Дорис, мне неведомо, – сказал он. – Но, судя по тому, как старательно маскируетесь нынче (хотя и весьма неумело), оппоненты в покое вас не оставили. И не оставят, смею заверить! – добавил он почти с радостью. – Потому что ваш секрет, драгоценный Павел Романович, подороже любого брильянта будет.
Он замолчал – и впился взглядом в Павла Романовича. Увиденное, по всему, его вполне устроило.
Грач сел поудобнее и сказал:
– Милейший доктор, потому как вы не протестуете, не кричите: «Вы с ума сошли!» либо «Вы меня с кем-то путаете!» и прочую бесполезную дребедень, – из всего этого я делаю вывод, что угадал. Попал в яблочко. Что, не так?
Вот это было совершенно ужасно.
Сей шпик никак не мог знать про панацею. Однако ж знал! Что там шинель Ртищева – в сомнительных заведениях полицейских агентов хватает. Наверняка доносят о всех новых лицах. А вот лауданум – об этом никто у мадам Дорис не знал. В том числе и она сама. Но тогда откуда?..
– Ну что, господин Дохтуров, убедились в моей компетентности? – спросил Грач, явно наслаждаясь эффектом. – Однако учтите: это далеко не все. Имеете желание слушать еще?
Воистину полицейский вопрос! Как будто у Дохтурова имелся теперь выбор.
– Я не только знаю, что у вас есть оппоненты , – сказал Грач. – Но мне также доподлинно известно, кто это, и где они проживают. И я могу – на определенных условиях – с вами этим знанием поделиться.
Тут Грач улыбаться вдруг перестал. По лицу его промелькнула тень – будто он перешел некую невидимую грань, за которой возврата уж нет.
– И что за условия? – спросил Павел Романович.
Чиновник побарабанил пальцами по столу, глянул в окно.
«Спектакль или действительно собирается с духом? Похоже, второе – слишком уж тянет с решительным словом».
– Условия вот какие: вы нынче же…
Но договорить Грач не успел – раздался осторожный стук в дверь, и она тотчас же приоткрылась. В кабинет заглянул молодой человек, словно сошедший со страниц Гоголя: чиновный сюртук, мелкое личико, вкрадчивые манеры.
– Мирон Михайлович просили передать, – сказал человечек и положил перед Грачом на стол бумажный листок.
Дохтуров напрягся. Ох, как ему хотелось туда заглянуть! Вполне вероятно, что в листке некие сведения, затрагивающие его лично!
Грач придвинул листок, быстро пробежал глазами. Недовольно нахмурился:
– Что, погиб Иван Карлович?
– Точно так, – вошедший трагически склонил голову. – На пожаре тогда обгорели, а теперь вот скончались.
– Жаль, – сказал Грач. – Милый был старик. И барбарисовая у него знатная.
– Не будет теперь барбарисовой, – ответил чиновник. – Его супруга-с, как узнала, слегла. С нервной горячкой.
– Жаль, – снова повторил Грач. – Ну все, благодарю.
Человечек выскользнул за дверь.
– Наш секретарь, – пояснил Грач, проследив взгляд Павла Романовича. – Принес сводку о происшествиях. Вот, брандмейстер погиб… – Тут он на мгновение умолк, словно припомнив что-то для себя не слишком приятное, но затем качнул головой и вернулся в настоящий момент: – Мои условия следующие, – хмуро сказал Грач. Всякая любезность с него отчего-то слетела. – К оппонентам мы идем вместе. Там я с ними беседую насчет этого расчудесного корешка, мандрагоры. Когда они сей корешок предъявят, вы его, так сказать, проэкзаменуете. Потому что я в этом вопросе бессилен. Потом немедленно делим его пополам и более своим присутствием друг друга не обременяем. Если вас такой вариант не устраивает, то я оповещу оппонентов о вашем местопребывании. И далее разбирайтесь с ними как знаете.
Он замолчал и уставился на Дохтурова.
Павел Романович опустил взгляд, чтоб не выдать себя. Его мгновенно охватило волнение – да и неудивительно. Оказывается, господин полицейский полагает, будто панацея не у Дохтурова, а у его «оппонентов»! Так вот для чего сей менуэт. Ну да, знай он правду – то, скорее всего, отыскал бы способ просто забрать лауданум, который по незнанию мандрагорой именует. Но правды не знает и полагает, что последний находится у недругов Павла Романовича. И желает подстраховаться: вдруг подложат не то! Что ж, и в самом деле – лучшего эксперта, чем Дохтуров, и не сыскать.
– А с чего вы взяли, что упомянутые «оппоненты» станут делиться? И вообще, что это за люди? Кто они, откуда?
– Кто да откуда – это вам знать необязательно. Могу сказать только, что эти господа – азиаты, и характера крайне решительного. Впрочем, вы и без того знаете.
– Азиаты? Возможно, они не говорят по-русски.
Грач хмыкнул:
– Ничего, поймут. Я умею быть убедительным.
Павел Романович лихорадочно соображал.
Вопрос предельно ясен: или – или. Либо он отказывается, и тогда ситуация становится вовсе безвыходной. Или соглашается на предложение, в таком случае появляется некоторая отсрочка. Хотя в конечном итоге полицейский вряд ли его отпустит живым.
– Хорошо, – сказал Павел Романович. И добавил, как бы покоряясь неизбежному: – Поработаю для вас экспертом.
– Ну и славно, – Грач снова заулыбался. – Вы мне сразу понравились. Вижу – разумный человек. А с разумным всегда можно договориться. Ну-с, в таком случае, собирайтесь. Или вам угодно что-то с собой захватить? С квартиры мещанина Сырцова, у коего вы изволили остановиться?
«Ах вот оно что! Мещанин Сырцов. Это называется – пригрел гадюку на сердце!»
Вслух Павел Романович сказал:
– Нет, у меня там совершенно ничего ценного.
Похоже, прозвучало это не вполне искренне. Однако Грач истолковал опять по-своему.
Он засмеялся:
– На него зла не держите. Он вас не выдавал и вообще ни при чем. Хотя и хлюпик, конечно. Небось до сих пор в присутствии вас дожидается. Не поймет, куда это вы собрались. А кстати, о чем вы давеча с нашим знаменитым асом беседовали, с Миллером?
– О предателях, – ответил Павел Романович.
– В каком смысле?
Дохтуров подумал про себя: рассказать? А почему бы и нет?
И весьма коротко, без лишних подробностей поведал Грачу историю с пилотом-наблюдателем, действовавшим якобы в интересах полиции.
– Так что в вашем департаменте имеется двурушник, активно сотрудничающий с моими, как вы их называете, «оппонентами». Может, сперва выяснить его личность? А потом уж делать визиты. Не то наломаете дров.
Грач с минуту молчал, что-то соображая.
– Нет, не думаю, – сказал он. – Да и не достоверно. Кто-то кому-то что-то сказал. Аэроплан над лесом? Чепуха. Впрочем, на досуге пораскину умом над вашей историей. А пока, простите, придется вас под замком подержать. Есть у меня некоторые неотложные дела.
– В тюрьму отправляете?
– Да что вы, – махнул рукой Грач. – В моем кабинетике посидите. Я ненадолго.
С тем и вышел.
Вместо него явился хмурый городовой. Сел в углу возле двери, поставил шашку между колен, оперся руками. И кобуру с револьвером ближе передвинул – с намеком.
Павел Романович отвернулся к окну. Господи, что делать-то?

* * *

Дальнейший ход событий Грач представлял себе совершенно отчетливо. Слава богу, не мальчик, некоторый опыт имеется.
Голова была ясной, и предстоящие свои действия Грач мысленно наблюдал как бы со стороны.
Вечер.
Прогулка.
А после, уже в особняке на Оранжерейной:
Проникновение.
Акция.
Правда, прежде требовалось кое-что безотлагательно предпринять.
Судя по кислой гримасе, набежавшей на физиономию чиновника для поручений, это «кое-что» было не слишком приятным. Однако полицейские дела удовольствие предполагают нечасто. Что поделать, издержки профессии. К тому же дело-то нынешнее – не вполне  полицейское.
Выйдя из кабинета (который на всякий случай замкнул на ключ), Грач пробежал коридором и выкатился на площадку этажа. Оставалось спуститься вниз, но тут Грач услышал знакомый голос, эхом разнесшийся по лестничным маршам:
– Да я вас под суд!..
Грач осторожно подошел к перилам, глянул вниз. Так и есть – пожаловал директор департамента. Однако, не вовремя. А кто это с ним?
Директора сопровождали личный его помощник – и начальник сыскной полиции, полковник Мирон Михайлович Карвасаров. Судя по интонациям в начальственном баритоне (весьма недурном, кстати, – директор им немало гордился и с удовольствием исполнял целые арии на благотворительных вечерах), сейчас имеет место жестокий разнос подчиненного. Попадаться на глаза в такую минуту самоубийственно.
Грач мягко отступил назад, оглянулся. Время обеденное, большинство кабинетов закрыты. Он пошел вперед, пробуя на ходу двери.
Подалась только пятая – за ней располагался архив, царство экзекутора Аркадия Георгиевича Подопригоры, человека тишайшего и милейшего, совсем не соответствующего зловещему звучанию своей безобиднейшей должности.
У него Грач и переждал пяток минут. Заодно послушал последние сплетни: адмирал в приступе раздражительности назвал Дмитрия Леонидовича Хорвата совершенной шваброй – как по внешности, так и по существу.
Грач усмехнулся: широченная борода генерала Хорвата и впрямь имела некоторое сходство с упомянутым предметом. Впрочем, тут дело не в бороде…
Он вышел в коридор и, убедившись, что опасность миновала, быстро двинулся вниз. Время, повторимся, было неурочное – и по пути никто Грача не заметил и не окликнул. Ну и славно.
Прошагал по улице целый квартал и только потом взял извозчика. Тот, узнав, куда, сразу запросил синенькую. Ох-хо-хо! Чистое разорение.
Вышел тоже за целый квартал и, не торопясь, пошел по тротуару. В тени низких дубов было даже прохладно. Однако по вискам чиновника для поручений одна за другой скатывались капельки пота – прямо под воротник. Должно быть, напекло, пока ехал. Впрочем, может, дело вовсе в другом…
Синий домик с белыми ставнями, как всегда, открылся неожиданно – словно вынырнул из ярко-зеленой листвы. Обыкновенно Грач умилялся такой картинности – каждый раз остановится и полюбуется пару минут. Но сейчас он без задержек протопал мимо калитки, обогнул беседку и подошел к крыльцу.
Стражников не было, он сам отпустил их еще накануне. Снаружи домик казался неживым. На миг Грач испугался – а ну как все психологические расчеты его совершенно неверны, и Евгения Адамовна благополучнейшим образом сбежала? Экий будет пердюмонокль!
Только зря он беспокоился – никуда госпожа Черняева не делась.
Сидела она на застекленной террасе (несмотря на солнечную погодку, здесь не было душно – а все из-за удачной конструкции домика), читала книжку в потрепанном переплете. Увидев Грача, отложила ее на кушетку, поднялась.
– А вот и наша Синяя Борода, – сказала она, улыбаясь. – Прибыл с инспекцией или же так… отдохнуть?
Грач почему-то ответил не сразу. Повернулся, посмотрел, как пляшут пылинки в солнечном клине. Втянул носом воздух – пахло жасминовым чаем.
– Пожалуй, с инспекцией, – сказал он. – А к ночи, глядишь, и для отдыха выберусь.
– Ну, тогда инспектируй, – Евгения Адамовна опустилась обратно на кушетку, закинула ногу на ногу.
– Как, поймал моего обидчика? – вдруг спросила она.
– Кого?..
– Дохтурова Павла Романовича. Ты ведь за ним отправился, я это сразу поняла. Даже, каюсь, подумала – ты его сюда привезешь. А что? Стали бы жить вместе. Этакая менаж а труа по-харбински! – Она засмеялась.
Грач тоже засмеялся, искренне и добродушно. Даже уши заколыхались, загорелись на солнце.
– Нет уж, это для меня чересчур эпатажно.
– Как знаешь. Горничной не было. Почему?
– Не было и не будет, – сказал Грач. – Ты уж сама, матушка.
– И долго? – Евгения помедлила и добавила: – Впрочем, знаю. Пока ты моего Дохтурова не изловишь, придется мне тут затворничать. Верно?
– Верно… – Грач подошел к окну, выглянул. – А чего занавесь не задернешь? Я ведь наказывал.
– Кому тут смотреть. Чай будешь, Синяя Борода?
– Выпью, – Грач подергал за шнурок от шторы. Тот, как назло, застрял. Он дернул сильнее – и проклятый шнурок оборвался у самого потолка. Откинутая штора заколыхалась на распахнутом окне.
Послышалось мелодичное звяканье фарфора.
– Я налила, – сказала Евгения Адамовна. – Иди.
Лицо у нее было без обычной колючести. Расслабленное, незлобивое. Словно и впрямь они тут семьей жили.
– Сейчас, – сказал Грач.
Он шагнул к столу, но потом бесшумно переменил направление. Подошел к Евгении Адамовне сзади и, когда та слегка повернула голову, одним быстрым и очень умелым движением накинул ей на шею шнурок.

* * *

«В адрес», как выразился чиновник для поручений Грач, отправились на пролетке. Правил сам Грач, отчего Павел Романович заключил, что экипаж – казенный.
Город он знал так себе, хотя и прожил в нем до всех этих зловещих событий без малого четыре месяца. Поэтому ориентировался сейчас с немалым трудом.
Пара лошадок мышиной масти неторопливой рысью прокатила их мимо дома харбинского спиртоторгового общества, потом свернули на Казначейскую, миновали Сиреневый бульвар.
После своей отлучки чиновник для поручений несколько переменился. Хмурился, все потирал влажной ладонью затылок. Павел Романович ничего не мог с собой сделать – смотрел на него сочувственно. Вот ведь въелось врачебное «Спасать и помогать»! С университетской скамьи, не вытравишь. Да и надо ли?
Наконец он не выдержал:
– Сильно мучаетесь?
– Что?! – Грач в первый момент опешил и вытаращился на спутника испуганно – словно тот спросил о чем-то, что никому знать не положено. Но потом сообразил, ухмыльнулся:
– А вы с чего взяли?
– Тут много думать нечего, – ответил Павел Романович, – у вас сильная подагра, да грудная жаба вдобавок.
Грач посмотрел на него уважительно:
– Это вы что ж, по внешнему виду?
– Именно, – ответил Дохтуров. И не удержался, добавил: – На ходу говорить не стану, а после могу назначить весьма эффективное средство.
– Э-э, доктор, – засмеялся Грач, – да если ждет нас с вами это «потом», так все рецепты станут без надобности. У нас ведь такое лекарство в руках будет – от всех хворей на свете. А может, и от смерти самой? – Он наклонился с козел, посмотрел очень внимательно: – Вы мне расскажите, что это за штука такая, с чем едят? А то ведь я за нашими хлопотами и не спросил у вас главного…
– Сперва скажите, как вам удалось докопаться? – невежливо перебил его вопросом Павел Романович.
Грач посуровел.
– Неважно, – отрезал он. – Главное, что не ошибся.
Он помолчал недолго, а потом (как раз проезжали кожевенное товарищество «Единорог») добавил:
– Хочу вас кое о чем предупредить, Павел Романович.
Но не договорил – запах вкруг «Единорога» стоял такой, что бедные лошадки сбились с шага и захрапели.
– Вот ведь чертова фабрика, – проворчал Грач. – Давно б ее прихлопнуть, да властям теперь не до этаких тонкостей.
– А что такое?
– Открыли ее прошлым летом, некто Вавилайнен и Хидмич. Одно слово: журналисты столичные, пустые людишки. Там у себя как-то влипли в историю, но выкрутились, раздобыли деньжат – и к нам укатили. Надумали издавать газету – будто тут своих мало. И, ясное дело, прогорели в дым. Мы было решили – все, теперь утекут обратно. Ан нет! Известное дело: хохол с чухной – упрямейшие существа на свете. Да только на одном упрямстве дела не сделаешь, тут еще и голова требуется. А у нашей пары с последним не очень. Кинулись вот в кожевенное производство. Так и здесь осрамились: сырья закупили, а машины приобрели старые да мастеров толковых не взяли. Так, дуриков всяких насобирали. Почитай – сэкономили. Вот и лежат у них теперь шкуры невыделанные, ароматизируют атмосферу. Тьфу!..
Грач замолчал, сосредоточившись на лошадях. Когда миновали скандализировавшее округу товарищество, сказал, возвращаясь к прежнему:
– Предупредить вас хочу. Мероприятие у нас непростое, по-всякому может сложиться. Ежели попытаетесь что-нибудь супротив договоренности сделать – я вас тотчас жизни лишу. Застрелю аккуратненько, сквозь карман. И не промажу, не сомневайтесь.
Вот еще напасть! Теперь этот подлый полицейский с расстроенными нервами. Ведь и впрямь с перепугу застрелит. Не понимая, что тогда всему – конец. Разве попытаться объяснить, рассказать про проект ? Нет, бесполезно.
Павел Романович мысленно взмолился: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»
А вслух сказал, покачав головой:
– Неразумно. Как вы сами заметили – мероприятие ждет непростое. Стало быть, и нервы будут возбуждены. Мало ли что покажется? А вы сразу – стрелять.
Но Грач не стал ни возражать, ни спорить. Только посмотрел выразительно, после чего стало со всей непреложностью очевидно: как сказал, так и сделает.
Уже вечерело, длинные тени деревьев перечеркнули насквозь мостовую. Район был чистым, для благородной публики. Мимо тянулись симпатичные двухэтажные особнячки. Правда, из недорогих. Где ж это?..
Павел Романович понял, что совсем перестал ориентироваться.
– Тпрру!.. – Грач натянул поводья, кони встали.
Он неловко соскочил с козел.
– Этот? – спросил Павел Романович, разглядывая салатного цвета постройку с башенкой.
– Нет. Там, впереди. Экипаж оставим, а сами пешком прогуляемся. Так спокойней… – Отчего так спокойнее, Грач пояснять не стал.
Вокруг, почитай, и не было никого. Вдали фланировали две дамы с зонтиками в сопровождении хлыщеватого офицера. У самых ворот шаркал метлой бородатый дворник. Неподалеку, на тележке с колесиками, скучал безногий инвалид в пыльной шинели, обрезанной почти что по пояс. Поглядел на Грача с Павлом Романовичем – да и припустил прочь, стуча деревяшками по тротуарной брусчатке.
– Эй! Погоди, герой очаковский! – крикнул Грач.
«Очаковский герой» покорно замер, испуганно таращась из-под раздерганного картуза. Оборванный козырек наискось закрывал пол-лица.
Грач подошел к нему и о чем-то спросил. Самого вопроса Дохтуров не слышал – волнение мешало. В иной раз он бы сам первым подал калеке. Но сейчас все чувства и мысли сосредоточились на предстоящем. Что собирается предпринять Грач? На что надеется?
Неизвестно. И уж совсем непонятно, отчего они заявились только вдвоем. Впрочем, это как раз объяснимо: виной тому запредельная жадность чиновника для поручений. Что, кстати, – признак весьма тревожащий. Скорее всего, сам Павел Романович до сих пор жив только благодаря ошибке Грача. Он полагает, будто панацея в руках у «оппонентов», а те лишь устраняют свидетелей.
В таком случае каковы возможные действия?
Думать особенно нечего: бежать при первой возможности. А далее? Возвращаться к Дорис опасно, особенно в одиночку. Нужно поспешить к Сырцову, забрать кота. Ах, как удачно, что этот Грач не надумал с Сырцовым как следует потолковать. Должно, времени не хватило. А ведь Сырцов вполне мог рассказать про кота, столь дорогого его новому другу. Грача б это непременно насторожило. Он не из тех людей, кто пропускает мелочи.
Чем дальше, тем стремительнее становилось течение мыслей. Да и не только мыслей – окружающее сделалось ярче, отчетливей, однако воспринималось отчего-то по частям, фрагментами.
Вот Грач оставил, наконец, инвалида в покое и возвращается. Вот они вдвоем на крыльце. Грач отчего-то морщится и рассматривает ладонь. Дребезжание звонка где-то в глубине, слишком долгое. Понятно, что не откроют. Может, там и нет никого.
Но тут вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла молодая дама – а может быть, барышня. Точно сказать нельзя: лицо ее закрывала модная шляпка с вуалью.
– Господа, что вам угодно?
– А вот что… – сказал Грач и потянулся рукой во внутренний карман – вероятно, за визитной карточкой.

* * *

«Прошляпили, сукины дети! – раздраженно подумал Грач. – Проворонили! А ведь в своих рапортах доносили – никакой дамы, дескать, в указанном доме не проживает!»
В общем, с филеров, ответственных за сие безобразие, следовало спросить по всей строгости. Проще говоря – шкуру спустить. Это и будет исполнено. Но после. А сейчас…
Грач сунул руку за пазуху и вытащил револьвер. Упер его стволом дамочке в грудь.
– А вот что… – сказал он. – Веди-ка в дом. Тихо.
Барышня (пожалуй что, так) приоткрыла рот. Но не закричала, нет. Часто-часто захлопала глазами и отступила назад.
Умница.
Грач – за ней. Он слышал, как следом ступил доктор. Парадная дверь закрылась.
Теперь Грач быстренько огляделся. Надо признать, скромная обстановочка. Гравюрки по стенам развешаны, справа в углу – стойка для зонтиков, подле нее притулилась калошница. В глубине высился гардероб.
В прихожую вели две двери – прямо и справа. А по левой стене начиналась лестница в бельэтаж.
– Где? – коротко спросил Грач.
Барышня (по всему, отличавшаяся похвальной сообразительностью) кивнула в сторону лестницы. По ней и отправились: первой – хозяйка, за нею шел Грач. А замыкал эту колонну Павел Романович.
Вышли на площадку. Тут началась анфилада.
Ну, это надолго, подумал Грач, однако ошибся – миновали всего две комнаты, а уже третья была тупиковой. По убранству сразу стало понятно: кабинет.
Не доходя, Грач остановился и потянул барышню за рукав:
– Как зовут?
– Лизавета… Воронцова, Елизавета Алексеевна, – ответила она почему-то нетвердо. Впрочем, Грач догадывался – почему.
– Ты вот что, Лизавета. Скажи-ка мне, где сейчас твои гости?
– Сударь, я одна… Поверьте…
Грач усмехнулся. Ишь ты: «Сударь»! Подумал – не-ет, бабонька, благородных играть тебе – кишка тонка. Юнец какой разве купится. А опытному человеку враз видно: свой желтый билет ты не вчера получила.
Продолжая улыбаться, он сказал:
– Знаешь, я ведь тебя сейчас застрелю. А их возьму все равно. Проще пареной репы. Ну как?
Она немного подумала и молча кивнула. Пошла вперед, не оглядываясь.
Грач – следом. На ходу он сделал такую штуку: левую руку осторожненько вытащил из рукава (причем снаружи было ничего незаметно) и завел назад. Там, со спины, за брючный ремень был заткнут английский пятизарядный «бульдог». Грач обхватил рукоятку, но вынимать не стал.
Так и вошел в кабинет. Со стороны было не особенно и заметно. Разве что пустой рукав болтается. Так мало ли… К тому ж известно: калек часто не принимают всерьез.
Все трое вошли и остановились посередине, и тут чиновник для поручений на какой-то миг все же смутился. А что, мгновенно подумал он, если все это – ошибка? Ведь один раз филеры уже обмишулились.
– Садитесь, – сказал Грач и указал револьвером на казенного вида диван.
Сам встал у окна – самая выигрышная позиция. Огляделся вкруг – тоска; одни стеллажи с книгами. Мебель что ни есть канцелярского вида, глазу отдохнуть не на чем. В углу какой-то коврик скатан в плотный рулон.
Посмотрел на Дохтурова, потом вновь уставился на хозяйку:
– Где они?
Но тут «Лизонька Воронцова» опять взялась за прежнее.
– Господа, – нервно сказала она, – вам, верно, нужен мой муж. Но его теперь нет. Он инженер, служит на дороге. Сейчас во Владивостоке, по делам, и будет на той неделе. Если желаете, я могу телефонировать…
Грач не смутился, весело хмыкнул:
– Очень хорошо-с. Желаем. Телефонируйте.
Барышня встала и подошла к низкому ореховому столику на гнутых ножках, на котором был укреплен аппарат. (Последней модели, отметил про себя Грач, у нас в управлении таких пока нет.) Ему пришлось немного отступить в сторону, чтобы дать пройти, – размеры кабинета были не для троих человек.
Барышня сняла трубку, провернула рычаг:
– Алло-алло!..
В этот момент вперед сунулся доктор:
– Послушайте…
Но слушать его было нечего, доктор наверняка собирался сморозить какую-нибудь глупость – насчет ошибки и прочее. Но Грач все ж немного повернулся в его сторону. И вовремя: краем глаза он увидел, что книжный стеллаж за спиной доктора поворачивается вокруг себя!

* * *

– Послушайте, – проговорил Павел Романович.
Он намеревался сказать, что налицо явная ошибка.
Что эта барышня наверняка не имеет никакого отношения к «оппонентам», а потому грозить ей револьвером – дикость и произвол.
Произнести это следовало громко и твердо, однако получилось совсем иначе – шелестяще и как-то несмело. Ничего удивительного, что и слушать никто не стал.
Правда, Грач (странно: отчего это левый рукав у него свободно болтается?) все-таки глянул в его сторону. Однако всего на секунду; затем глаза его сузились, словно в зрачки попал сильнейший свет. А затем он поднял руку с револьвером и прицелился Павлу Романовичу в лоб.
Револьвер ударил три раза.
Бам! Бам! Бам!
Павел Романович отшатнулся, удивляясь, что еще жив. Посмотрел на Грача, потом обернулся: один из книжных шкафов был приоткрыт (это сперва так показалось, а после он рассмотрел, что шкаф имел секрет – мог поворачиваться на вертикальном шарнире, скрывая устроенную за ним потайную комнатку), а в проеме заклинился человек с залитым кровью лицом.
Так, значит, это в него стрелял Грач?
Павел Романович шагнул к раненому.
Грач тотчас закричал:
– Стойте на месте!
К черту, ответил ему мысленно Павел Романович. В сыскной у себя командуйте.
Но в услугах его надобности уж не было: подстреленный Грачом человек умирал. Рана на виске была неопасна – поскольку пуля ударила по касательной. Однако другие две попали точно в грудь.
«Первые две – останавливающие, третья – на поражение», – машинально подумал он.
Дохтуров слышал о тактике полицейской стрельбы, именно так теперь и действовал Грач. Правда, третий выстрел был неудачным (дрогнула все же рука у чиновника для поручений), но первые два сделали свое дело.
Почти механически Павел Романович коснулся запястья умирающего. Застрявший в полуоткрытом проеме, тот походил на огромного жука, наколотого иголкой.
Ощутив прикосновение, он поднял голову.
– Омэдэто… годзаимас… – сказал человек.
Китаец! Хотя… Нет, это наверняка не китайский.
– Да подите прочь! – рявкнул чиновник для поручений над самым ухом.
Павел Романович побледнел и выпрямился.
Это было уже чересчур, даже и по меркам нынешней ситуации. Но сказать ничего не успел – взгляд натолкнулся на барышню, о которой все вдруг позабыли. Можно было ожидать, что после пережитого (вторжение незнакомцев, угрозы, стрельба – наконец, кровь) она лишится чувств. Либо, по женскому обыкновению, хотя бы станет кричать.
Ничуть не бывало: Елизавета Алексеевна (ежели только это настоящее имя, мельком подумал Павел Романович) не кричала и в обморок падать не собиралась. Немного боком, по стенке она переступала к выходу – с очевидным намерением как можно быстрее покинуть поле сражения. По пути задела свернутый в углу коврик и на миг возле него задержалась.
«Развернуть, что ли, хочет? Вдруг все ж падать придется…»
И только она его коснулась, как коврик, разматываясь, сам собой покатился по полу. Это было невероятное зрелище. Форменный цирк. Кажется, вот теперь раздастся туш, и конферансье с фальшивою радостью вскричит: «Почтеннейшая публика! А сейчас под куполом смертельнейший номер – ковер-самолет!..»
Но коврик никуда не полетел. Развернулся – и остался лежать на полу. Зато словно из ниоткуда на нем появился маленький мальчик, лет восьми. Чудной: совсем голый, только тряпка повязана поперек бедер. И вся кожа покрыта синим узором татуировок.
По всему, цирковой номер назывался иначе – Мальчик-с-пальчик.
Павел Романович, будто завороженный, смотрел на диковинного ребенка. Тот, с удивительной даже для столь невеликого существа гуттаперчивостью, проворно вскочил на ноги и отвесил глубокий поясной поклон. Впрочем, нет – нагнулся что-то поднять с пола. Да, точно: в руках у малыша показалась тросточка – нечто вроде тростниковой свирели. Он повернулся к полицейскому и поднес ее к губам, точно хотел сыграть для него. Глубоко вдохнул, откинул назад голову…
– Стой… – проговорил Павел Романович.
Странный ребенок быстро повернулся и метнул на Дохтурова угольный взгляд. Такая жгучая ненависть высветилась в этих чернильных зрачках, что Павел Романович вздрогнул.
А потом… понял!
– Стой!! – завопил он.
Склонившийся над подстреленным незнакомцем Грач выпрямился. Но повернуться он не успел. Прогремел гром, а из спины полицейского вдруг кинулось пламя.
И тотчас татуированный ребенок выкинул фортель: прыгнул назад и со всей силы стукнул «Лизавету» затылком. Да так, что чуть с ног не сшиб. Барышня, правда, устояла, а сам он упал и больше не шевелился. Из разжатых пальцев выпала тросточка и покатилась к двери.
«Кто стрелял? Ребенок? Но откуда у него револьвер?» Мысли эти пронеслись мгновенно, однако и ответ не заставил себя ждать: вопреки ожиданию, чиновник для поручений Грач не упал, а вполне живо кинулся в сторону, на ходу сбрасывая дымящийся на спине сюртук.
– Доктор, не подходите! – крикнул он, уловив движение Павла Романовича.
Но Дохтуров его не слушал. Он первым наклонился к ребенку… и замер.
Никакой это был не мальчик.
Взрослый человек, только очень маленький. То есть, если смотреть на лицо, еще можно спутать, а вот тело… тут уж никаких сомнений. Африканский пигмей? Нет, не то. Пигмеи уродливы, а этот, пожалуй, даже красив.
Маленький человек лежал неподвижно, глядя в потолок из-под опущенных век. Лежал слишком свободно и неподвижно, чтобы его опасаться. Да и смертоносная тросточка была далеко. Но что с ним?
Павел Романович присмотрелся и увидел под левым соском аккуратную круглую дырку. Откуда?!
– Ага, вы тоже догадались, – сказал Грач, опускаясь рядом на колено. Он бестрепетной рукой перевернул маленького человека – спина у того была целой и чистой, если не считать синих узоров.
– Пуля внутри, – прошептал Павел Романович. – Вот почему его так отбросило.
– Угу… – Грач взял с пола укатившуюся трубку, легонько потряс. Из нее на пол слетела деревянная иголка. Темный кончик отсвечивал масляным блеском.
– Осторожно! Там яд!
– Знаю. – Грач вытащил из кармана платок, опасливо подобрал с пола колючку, бережно замотал в ткань. – Видали, каков трюкач? – спросил он. – Это ж надо: отравой плеваться! Русский человек такой низости не измыслит. Одно слово – Азия!
Грач выпрямился, спрятал платок в карман. Поднял сюртук, посмотрел с сожалением на рваную дыру на спине и отбросил в сторону.
– Скажите, доктор, как вы догадались? – спросил он. – Насчет ядовитой колючки?
– А вы?
– У меня некоторый опыт имеется. Через этакую вот дрянь давеча мой коллега погиб. И один стражник тоже – упокой Господь его душу. А потому выходит – штукенция мне знакомая. Вам, стало быть, тоже?
– Воочию – нет. Но слышать приходилось. Духовая трубка – вещь довольно известная. Правда, лишь среди диких племен. А этот…
– Думаете, он – тоже дикий? – Грач с сомнением покачал головой.
– Нет. Это цивилизованный человек. Взгляните на пальцы ног – большой палец прижат к остальным.
– Насчет пальцев не знаю, – отозвался Грач, – а про все остальное лучше спросить хозяйку.
Он тяжело шагнул к «Лизавете Алексеевне» и протянул руку:
– Ну-ка, сними! Будет уже таиться!
Та, вжавшись в угол, покачала головой, но Грач одним движением сорвал с нее шляпку с вуалью.
– О! – вырвалось у Дохтурова.
– Что, знакомая? – живо спросил Грач.
– Пожалуй, что так…
Павел Романович узнал ее сразу: это была Софи́, исполнительница чувствительных романсов в заведении у мадам Дорис. Правда, сообщать об этом чиновнику для поручений было совершенно необязательно.
– Где видели? – вцепился тот.
– Может быть, видел. А может, и нет, – с расстановкой ответил Павел Романович. – И не ведите себя, будто я у вас на службе.
На это Грач только хмыкнул.
– Ладно, неважно. – Он завертел головой, глаза забегали вокруг по стенам. Вообще, с каждой секундой Грач приходил во все большее возбуждение.
– И что это за монструозные личности? – спросил чиновник для поручений у «Лизоньки», показывая рукой на убитых.
– Я… яб… японцы…
– Ах, японский бог! Вот оно что! – Грач стукнул себя по лбу. – Ну, тогда понятно…
Он замолчал, словно боялся сказать лишнее. Это, наверное, было хорошим признаком. Но Павел Романович уже имел возможность убедиться, как быстро и непредсказуемо действует сей господин.
Грач подошел к первому покойнику, наклонился, небрежно отбросил с мертвого лица волосы:
– А вот и пропавший служитель гостиницы, – сказал он. – Господин Синг Ли Мин. Вы знаете, доктор, мы просто с ног сбились, разыскивая беглого китайца. А он, оказывается, никакой не китаец. Вы, часом, японского языка не знаете? Очень уж любопытно, что он сказал напоследок.
– Он сказал: «Поздравляю вас»… – выдохнула Софи́.
– Даже так? – Грач пожал плечами. Посмотрел на второго покойника (видимо, тоже на предмет опознания) – но подходить не стал, только рукой махнул.
– Бог с ним, успеется, – сказал Грач. – А нет, так тоже не страшно.
Он с хищной улыбкой посмотрел на «Лизоньку»:
– Ну что, прелесть моя, может, укажешь, где твои сотоварищи сокровище свое укрыли? Ты, верно, у них в доверии находилась, коли так навострилась болтать. Давно с ними живешь?
– К-какое сокровище?.. – пролепетала Софи́.
– Э-э, брось, – Грач нахмурился. – Я ведь все равно найду. Но тебе, если поможешь, послабление выйдет. Или даже вообще отпущу. Как, бабонька, желаешь, чтоб я тебя отпустил?
– Да!
– Ну так помоги. Ты мне поможешь, я – тебе. По справедливости. Согласна? Чего молчишь? Бояться-то тебе все одно теперь нечего…
Грач закрутил шеей, дернул за воротник.
– Фу, черт, – сказал он, – жарища у тебя какая! Воздуху совсем нет…
Он глубоко и трудно вздохнул. Пот лился с него градом.
– Говори, где мандрагору укрыли! Не то я тебя… – Чиновник рванул на себе сорочку, так что полетели пуговицы. – Надо ж, какая жара! Печь, что ли, стопили? Эй, дай-ка воды! Где у тебя вода?
Павел Романович заметил, как сильно побледнел Грач. Взгляд у чиновника для поручений стал нехороший, мутный.
Не дожидаясь ответа, Грач вдруг нетвердо двинулся прочь. Он вышел из кабинета, прошел две смежные комнаты и стал спускаться по лестнице. Дохтуров посмотрел ему вслед. Потом повернулся к Софи́:
– Здесь есть телефон?
Та покачала головой:
– Нет. А о какой он маноре… мангоре спрашивал?
– Ни о какой. Забудь.
– Да как же я забуду?! Он ведь полицейский, верно? Он ведь меня под суд!.. А я ничего! Что ж мне теперь будет-то?..
– Ничего не будет, – сказал Павел Романович. – Только ты должна меня слушаться.
– Я все сделаю, – быстро проговорила Софи́,– все-все, что только ни пожелаете.
Это прозвучало двусмысленно, но сейчас было не до намеков. Все повторяется, подумал Павел Романович. Совсем недавно (а кажется – целая вечность прошла) он вот так же взаперти сидел на втором этаже, а на первом ротмистр решал его судьбу. Теперь ротмистра не было, но, как известно, хрен редьки не слаще. И все же имелся шанс – если только придумать, как обойти главное препятствие в лице чиновника для поручений Грача.
Кстати, как он там?
Дохтуров прошел короткой анфиладой к площадке. Лестничные марши отсюда прекрасно просматривались. Там он увидел Грача: тот сидел внизу, на ступеньках, привалившись к стене. Видать, допекло. Неудивительно – первая молодость давно позади, а переживаний нынче на десятерых.
«Беги, – сказал рассудок, – через окно. Сейчас самое время. Еще немного – и ты спасен!»
Но Павел Романович пренебрег этим, со всех сторон дельным, советом. Он стал спускаться, не сводя глаз со спины сидевшего внизу на ступенях чиновника. Подошел вплотную, негромко позвал – никакой реакции. Коснулся плеча – и тогда Грач мягко, словно большая плюшевая игрушка, повалился вперед.
Дохтуров притронулся к его шее. Биения сердца не ощущалось.
Вот так номер! Умер или… убит?
Дохтуров быстро осмотрел лицо, шею чиновника. Все чисто. Руки – тоже. Тоже? Ан нет! Вот здесь, на правой ладони, красное пятнышко размером с копейку. И кожа вокруг припухла. Значит… Значит, он таки укололся колючкой. И платок не спас. Не надо было ее вообще трогать. Как глупо… Но позвольте, что это?
Павел Романович замер и затаил дыхание. Прислушался.
Сверху доносились сдерживаемые рыдания – видно, многоопытная Софи́ все ж далеко не уверена в собственной будущности. Других звуков не слышно. Хотя…
С улицы, сквозь плотно прикрытую дверь слышался дробный стук – будто кто-то коротко бил деревянной киянкой.
«Таг-дак. Таг-дак».
Заперта ли дверь? Или только прикрыта?
Дохтуров пересек прихожую. Дверной засов не был наложен. Павел Романович дернул за скобу, но она не тронулась с места. Что за черт! Дернул еще – с тем же успехом. Видно, засов тоже со скрытым секретом. Не дом, а какая-то пещера Али-Бабы.
Между тем стук становился все громче. Павел Романович посмотрел сквозь дверную щель и увидел, что по дорожке от тротуара к дому пробирается давешний безногий. Оттолкнется деревяшками – и покатиться вперед:
«Таг-дак. Таг-дак».
Довольно ходко. И явно сюда направляется. Интересно, для какой такой надобности? Однако выяснять это не было ни малейшего желания.
Павел Романович птицей вознесся наверх, кинулся в кабинет. Софи́, увидав его, замолчала.
Он пробежал к окну, распахнул. Повернулся к метрессе:
– Здесь есть простыни?
– Нет. Это в спальне. На первом.
– Ну что ж. Значит, придется прыгать.
– Зачем? – вскрикнула Софи́.
– Чтоб не отправиться следом за полицейским. Он сейчас лежит внизу, на ступенях.
– Мертвый?! – Софи́ прижала ладони к губам.
– Да. Но у нас имеется шанс. Если только ты поторопишься.

Глава восьмая
Полный состав

Все позади, сказал себе Павел Романович. Наконец – все позади. Боже! Неужто правда? Поверить невозможно. Хочется – а невозможно.
«Глупости, – одернул он себя. – Лирика. Хорошо то, что хорошо кончается. Передрались между собой враги – и ладно. Очень удачно. Нет теперь ни „оппонентов“ (а если по-старому – Гекаты), ни бесчестного полицейского чиновника Грача. Хоть в этом, наконец, сжалилась судьба. Правда, впереди изрядная препона – мадам Дорис. Ну да теперь есть и для нее аргумент. Весьма убедительный».
Солнце давно скрылось, с реки на город наползал туман. Становилось зябко. Волей-неволей, а шагу прибавишь. Павел Романович шел все быстрее, и Софи́, семенившая рядом, еле за ним поспевала. Сперва-то, в горячке, извозчика взять позабыли, а теперь поблизости – ни единого.
Впрочем, ничего страшного: дом старухи Васиной отсюда в получасе быстрой ходьбы. Ну, с дамой, пожалуй, минут сорок.
Справятся.
Софи́, надо сказать, против совместного путешествия нисколько не возражала. Оно и понятно – до сих пор в шоке и целиком полагается на мужчину. Но бесконечно так продолжаться не будет: успокоится, отойдет сердцем, обдумает свое положение. И тогда сообразит, что лучшая для нее защита – не безвестный доктор, а собственная мадам. К ней и кинется, непременно.
Но до этого еще есть время, и надо использовать его с толком.
Значит, так: перво-наперво кот. Убедиться, что с ним все в порядке. Затем – визит к Дорис. Теперь уже поздно, придется отложить на утро. Предложение прежнее, а вот отказаться она не сможет – уж в очень крупные неприятности угодила ее подопечная. Тут закрытием борделя не обойдется: дело-то выходит вполне политическим. Получается, в ее заведении образовался настоящий заговор. И по всему, мадам Дорис должна была о нем знать. Или даже пребывать в центре – во всяком случае, такие мысли у полиции неизбежно возникнут. Впрочем, уголовная полиция здесь, пожалуй что, ни при чем. Заговоры – это уже компетенция военных властей. Да, деваться мадам некуда – надо соглашаться на предложение.
Дворник уже запер ворота, но, получив целковик, ворчать перестал и отпер замок обратно. Васина спать еще не ложилась. Сперва просияла, увидев Павла Романовича, но, когда из-за спины его выглянула Софи́, старуха переменилась. Сухо сказала, что у нее здесь не дом свиданий, а приличное место, и потому эту женщину  она просит сей же час удалиться.
Еле уговорил Павел Романович позволить Софи́ остаться до утра. Правда, врать и выкручиваться, выдавая ее за сестру или там за кузину, не стал. Сказал как есть, только добавил – никаких особенных отношений, просто знакомая, которая попала в беду. В общем, уломал.
Кота Васина сама принесла – сказала сухо, будто тот задирает других, и вообще места для него нет. Ну что ж, и на том спасибо.
Устроились в комнате Сырцова. Сперва так, бочком – жилец-то с минуты на минуту должен был заявиться. Павел Романович то и дело поглядывал на часы, что-то прикидывал. Шляпную коробку – кошачье узилище – поставил у себя на коленях. Но Зигмунд в той коробке более пребывать не желал. Зашипел, вырвался и махнул под кровать. Так и сидел там, покуда Дохтуров картонку не запихнул на шкап.
Электрическая лампочка, и без того тусклая, красноватая, вдруг начала меркнуть. А потом моргнула раз, другой – и вовсе погасла.
Павел Романович нашарил на столе коробок, чиркнул спичкой и зажег единственную свечу. В неверном, мерцающем свете знакомые предметы лишились привычных очертаний и приобрели странный, даже несколько фантастический облик. Впрочем, не только предметы – мысли и чувства тоже претерпели известную метаморфозу. И теперь Павлу Романовичу уже не казалось, что их têt-à-têt с Софи́ – вещь совершенно невинная.
Дохтуров нахмурился.
Не для того, в самом деле, он прошел через тернии, чтобы теперь затеять интрижку с дамою полусвета – хотя, надо признать, и весьма миловидной. Да и потом, есть известная особа, перед которой у него в некотором роде обязательства. Впрочем, сам он никаких обязательств не брал (да их, по правде, никто и не спрашивал), но все равно – глупо.
Между тем Софи́ сидела совсем неподвижно и завороженно глядела на трепещущий язычок. Что она там увидела? И в самом деле она улыбается, или это только игра теней?
Он кашлянул, снова поглядел на часы. Сырцову, по всему, следовало уж прийти. Куда он запропастился? И едва Павел Романович задался этим вопросом, как беспокойство кольнуло в сердце. А придет ли вообще Сырцов? Ведь вон сколько всего намешалось за последние дни. Павел Романович все это время будто магнитом притягивал разнообразнейшие несчастья, так что нетрудно предположить – и горе-милиционера не миновала участь сия. Правда, «оппоненты» теперь обезврежены, однако…
Что «однако», Дохтуров придумать не смог и на том остановился.
– Как вышло, что ты с ними связалась? – спросил он.
– С кем? – переспросила Софи́ и тут же поправилась: – А, с этими японцами… Тот, первый, наш давний клиент. Он меня обыкновенно и выбирал. Да еще Лильку-Итальянку. Но денег у него всегда было немного. А в прошлом месяце вдруг предложение сделал. Представляете?
– Руки и сердца?
Павел Романович спросил совершенно серьезно, однако Софи́ обиделась.
– Будет насмешничать! – сердито сказала она. – Предложил пойти к нему в содержанки. Золотые горы обещал, честное слово! И я, дура, поверила!.. – прибавила Софи́ сокрушенно. – Даже мадам не спросила. Побежала по адресу, как только время выпало. Вот и добегалась…
– Так что было? – спросил Павел Романович с нетерпением.
– А то и было, что ничего не было. Как подрядили меня, так и проторчала там почти что безвылазно. Пару раз только к мадам отпросилась, а так – ни-ни.
– Стало быть, первого японца ты знаешь, а второго – впервые видишь?
– Отчего же не знаю? – удивилась Софи́.– Очень даже знаю. Это ж Ю-ю, брат нашей прачки.
– Какой еще прачки? – быстро спросил Павел Романович.
– Ее зовут Мэй, она в заведении недавно. Сказала (ну, в смысле, жестами объяснила, язык-то у ней вырезан) – вот, дескать, братца своего привезла из деревни. Пусть он немножко выучиться по-русски болтать, и тогда ему просто цены не будет.
– Да уж, – пробормотал Павел Романович, – воистину, нету ему цены.
Но Софи́ не поняла, закивала головой:
– Да-да, его и этот, который взрослый, очень уважал. И ценил. Я немного по-ихнему понимаю. У меня брат в японском плену был, нахватался там слов, а потом и меня научил. А знаете, – вдруг без всякого перехода сказала Софи́,– ведь они бы вас точно убили. Я потому говорю, что это для них не впервой. Они уже одного человека при мне жизни лишили. Даже двух!
– Кого это?
– Чиновника одного, молоденького. Мне велели его завлечь, а потом убили. А заодно и извозчика. Боялись, что донесет.
После этого признания Софи́ замолчала. Павел Романович тоже не знал, что сказать. Пауза затягивалась и делалась неприятной.
– Вы меня, должно, презираете, – вдруг сказала Софи́.– Думаете – вот тварь продажная, мало того что телом торгует, так еще и в душегубстве повинна. Верно?
– Ничего такого я не думаю, – пробормотал Павел Романович. – И вообще, я тебе не судья.
– Это вы от благородства. А в душе-то, верно, так и считаете. Только знаете что? Ведь вы правы. Продажная, и в смертоубийстве замешана. Да только вины моей тут нет.
– Почему же? – удивился Павел Романович.
– Потому. Как, думаете, я к мадам попала? Рассказать? Так слушайте.
Дохтуров подумал, что услышит сейчас пошлую историю о совратителе и падшей невинности. Но вышло иначе.
– Я по своей воле к мадам заявилась, – рассказывала Софи́.– Потому что нравилось мне это дело пуще всего на свете. В двенадцать годков впервые попробовала, и так полюбилось мне – страсть! Просто ни о чем и думать не могла поначалу. По мне, нету ничего в жизни сладостней. А тут еще и деньги платят. И вот что скажу: будут вас уверять кокотки, будто они с нужды или по принуждению желтый билет имеют, – не верьте. Вот нас у мадам всего девятнадцать. Так по принуждению – только Лилька-Итальянка (на самом деле никакая она не итальянка, а цыганка, ее отец совратил, у них это в заводе). Да еще фру Нобель. Но эта штучка скорей по расчету.
– Кто-кто?
– Ингрид Нобель. Она себя шведкой считает и очень через это гордится. Так и клиентам представляется. Мы-то ее Грушкой зовем. Только она из курляндских полячек будет, а в Швеции отродясь не бывала. Жадная – страх.
– Ее тоже отец совратил? – спросил Павел Романович.
– Никто ее не совращал. Она сама пошла к нам работать. Потому что ничего делать не умеет, а денег хочет, и много. На домик, понимаете, копит.
– То есть?..
– У себя, в Курляндии. Хочет там дом купить, с магазином. Тем и жить будет. Все копит, копит. Снега зимой не выпросишь.
– Далековато она забралась – на домик-то собирая.
– Она такая. Все ищет, где у публики денег побольше. В столице-то теперь с этим не очень. Так она сюда пробралась. И соберет на домик, не сомневайтесь!
– Я и не сомневаюсь, – сказал Павел Романович. – Я…
– Иди сюда, – сказала вдруг Софи́.
– Послушай, нам с тобой лучше…
– Молчи, – перебила Софи́.– Не говори ничего. Просто иди сюда…

* * *

Дохтуров искоса оглядел собравшихся. В комнате расположились двое мужчин – ротмистр с господином Соповым (оба негромко переговариваются и вид имеют самый довольный) – и Анна Николаевна Дроздова. Она демонстративно отвернулась к окну, да так и застыла. Причину этой холодности Павел Романович представлял себе очень хорошо: вся компания столкнулась в коридоре с Софи́, которую Дохтуров буквально за минуту до того отправил с одним поручением. Но женщину провести трудно – и выходящая ранним утром от Павла Романовича смазливая девица совершенно скомпрометировала его в глазах мадемуазель Дроздовой.
Удивительно было, конечно, видеть их всех. Еще час назад Павел Романович был уверен, что спутники его далеко, в Цицикаре. А может, и где-то подальше. И вот теперь сидят они все вместе, в маленькой чужой комнатке – и комнатка эта кажется обжитой и даже уютной.
«Перед Анной Николаевной ужас как неудобно, – страдал Павел Романович. – Можно не сомневаться – все она поняла про Софи́. Лучше и не объяснять ничего, только хуже получится. Что ж, значит – не судьба».
Да, неожиданно получилось.
А вышло так: в половине шестого утра раздался с улицы короткий свист. Павел Романович, который за последнее время наловчился спать вполуха, мигом проснулся, метнулся к окну. И увидел: стоит на противоположной стороне коляска с тремя-четырьмя седоками (из-за туману было нечетко видно), а внизу, прямо под окном – штаб-ротмистр красуется, Агранцев Владимир Петрович, собственной персоной. Свеж, будто огурчик. И знаки рукой подает – дескать, пожалуйте гостей встречать.
Вот так и свиделись.
– А что ж вы думали, доктор, – говорил потом ротмистр, – отделались от нас насовсем? Не-ет, голубчик. Как вы уехали, я весь покой потерял. Прямо места себе не находил. Все вспоминал ваш проект и думал – лекарь наш пропадет ни за грош. Непременно сгинет через свои романтические мечтания. В общем, переговорил на другой день с атаманом, тот и дал мне спецпаровоз, с вагончиком. Объявляю своим спутникам: так и так, дескать, возвращаюсь в Харбин, нашему доктору в помощь и охранение. И что ж вы думаете? Все как один изъявляют желание составить компанию! Каково!
– Н-да, в самом деле удивительно… – промямлил Павел Романович.
При этом Анна Николаевна окинула его мгновенным, но весьма выразительным взором.
– А после уж, как в Харбин прикатили, господин Сопов, стало быть, отличился, – продолжал ротмистр. – Пошептался он о чем-то с извозчиками на бирже, и – будьте любезны: адресок. Проживает-де наш доктор временно на съемном углу, совместно с каким-то чиновничком, отставной козы барабанщиком. Я засомневался, но решили проверить. И – вот он вы! Ах, ловок наш Клавдий Симеонович, ничего не скажешь. Будто и не купец вовсе, а полицейский ярыжка.
Агранцев засмеялся, очень довольный собственной шуткой.
Остальные молчали.
– Что вы об этом думаете? – отсмеявшись, спросил ротмистр.
«А то, что волновала вас с Соповым исключительно судьба панацеи, – хмуро подумал Павел Романович. – Вовсе не моя собственная».
Но вслух он этого не сказал, а обрисовал вкратце последние события: визит к мадам Дорис, знакомство с милиционером Сырцовым, попытка поступить на службу. А также беседу с пилотом Миллером. Ну и, конечно, одиссею с господином Грачом, чиновником для поручений, – а также ее печальное окончание.
– Так это, стало быть, за нами япошки охотились с самого начала! – вскричал ротмистр. – Ну, сие на них очень похоже – вырезать постоялый двор, чтоб своего добиться. Только я не совсем понимаю, с какой такой целью? Точнее – не понимаю совсем. Кто-нибудь может мне объяснить?!
Клавдий Симеонович кашлянул.
– Думаю, каким-то образом им стало известно, что панацея у вас, доктор, – сказал он. – И решили они ее, как теперь говорят, реквизировать. Но вот в лицо вас не знали и, чтобы не рисковать, выбили всех.
– Глупости! – рассердился Павел Романович. – Ну сами подумайте: что толку им в моей смерти? Секрет-то ведь тогда со мной вместе исчезнет. И такая дьявольская настойчивость: гостиница, заведение Дорис, пароход, красный хутор. Нет, здесь что-то другое.
– Например? – спросил, прищурившись, ротмистр.
– Ну не знаю… Господин Грач считал, будто панацея на самом деле у них, а они всеми силами лишь устраняют свидетелей. То есть тех, кто так или иначе мог быть причастен к тайне. Предпосылка неверна, однако здесь хотя бы присутствует логика.
– Присутствует… – согласился ротмистр и, закинув ногу на ногу, полюбовался блеском зеркально начищенного сапога. – Я вот что хотел спросить, любезный наш Павел Романович… да и не только я – а все мы тоже очень интересуемся…
Дохтуров насторожился. Ничего хорошего такое начало не сулило.
– Дело в том, что все мы в изрядной степени причастны к тому секрету, коим вы обладаете ныне единолично. Обладаете – и ладно. Пусть так. Но, во всяком случае, проясните, что это за панацея такая? В чем, так сказать, соль и перец? На это, я полагаю, мы имеем право! Вы нам прежде объясняли туманно, но теперь хотелось бы знать правду!
Павел Романович вздохнул. Рано или поздно это должно было произойти. Правда, уехав из Цицикара, он надеялся, что расстался со своими невольными спутниками навсегда (нет-нет, на Анну Николаевну это не распространялось!). Но вот они снова все здесь, перед ним, и вопрос задан.
На него следует отвечать. Но обязательно ли?
Павел Романович посмотрел в глаза Анне Николаевне – и понял: да, непременно.
– Хорошо, – сказал он. – Я расскажу.
Это повествование, надо признаться, он мысленно выстраивал множество раз. И внутренним взором видел разную аудиторию: Сорбонна, седовласые академики рукоплещут, словно студенты первого курса признанному мэтру. Или другое: Зимний дворец, государь, живой и здоровый, благодарит его, своего спасителя. На глазах венценосца слезы. Рядом – императрица, во взгляде восхищение и безмерная благодарность, потому что лауданум спас не только ее супруга, но и несчастного сына, наследника. А за стенами Зимнего дворца – успокоенная, пристыженная толпа. Революции больше нет, с нею покончено. Чудесное спасение царя изгоняет морок из душ, очищает сердца. Народ вспоминает о крестоцеловании, о клятве своему государю.
Такая вот романтическая виделась картина.
И непременно рядом – Анна Николаевна Дроздова. Счастливая, улыбающаяся. А тут… Извольте наблюдать – чужой дом, полутемная каморка, пахнет нищетой и убожеством.
– С самого начала мы все ошибались, – сказал Павел Романович. – Сперва как думалось? Будто охота идет за кем-то из нас четверых: либо за вами, ротмистр, либо за нашим негоциантом Соповым, либо за генералом Ртищевым.
– Или за вами, – подсказал Клавдий Симеонович, – себя-то не забывайте.
– Да, либо за мной. И полагали, что первопричина кроется в нашем прошлом. Оттого и звучали рассказы о своей жизни, более или менее откровенные.
– Ну, я-то все выложил до конца, – сказал ротмистр, – мне скрывать нечего.
– И я тоже, – вставил Сопов, – как на духу. А вот генерал наш, Ртищев, думаю, приврал. Темная личность, ох темная!
– Никто из вас не рассказал всей правды, – проговорил Павел Романович. – И я грешен – тоже кое-что утаил.
– Что же? – ядовито осведомился Сопов.
– Теперь не имеет значения. Дело в другом: считая, будто секрет заключен в прошлом, мы все ошибались. Тогда как таится он в настоящем.
– Доктор, нельзя ли доступнее, – попросил ротмистр, – ей-богу, вы не в университете на лекции.
– А если доступнее, то все дело в вас, уважаемый Владимир Петрович, – сказал Дохтуров, глядя в глаза ротмистру.
И, поскольку перебивать его никто не собирался, продолжил:
– Главный мой промах в поисках лауданума заключался в следующем: я исходил из ложного предположения относительно его природы. Замечу, по этому пути шли практически все известные мне исследователи, да только это слабое утешение. Уверен, кстати, что Парацельс в своих записках умышленно напустил туману. Впрочем, не исключено, он и сам заблуждался.
– Доктор, – скрипуче проговорил ротмистр, – помилосердствуйте. Уж и так ум за разум заходит.
– Хорошо, – Дохтуров кивнул. – Долгое время я считал лауданум средством, скажем, наподобие некой микстуры. Достаточно знать ингредиенты, условия смешивания и внешние факторы. И тогда – непременный успех. Непременный!
– Следует понимать, что это не так? – спросил ротмистр.
– Не так. Дело в том, что лауданум – либо, если угодно, панацею – произвести невозможно. Абсолютно.
– То есть как?.. – прошептал Клавдий Симеонович. – Но вы же сами…
– Невозможно произвести человеку, – уточнил Дохтуров. – Ее изготовляет сама природа. А люди, из числа очень немногих, посвященных в секрет, только хранят. И передают – из поколения в поколение.
– Вы, Павел Романович, в свое время об том уже толковали, – сказал Сопов. – И еще говорили, словно та панацея – внутри нас самих. Да только вот беда – что это за штукенция, и как в нас попала, вам будто неведомо. Предлагали вместе подумать. Правда, толку из того не вышло. Так нет ли новенького? Или старым намереваетесь потчевать?
– Есть новенькое, – ответил Дохтуров.
– Нуте-с, нуте-с, любопытно… – Клавдий Симеонович сощурился и подался вперед.
– Я нашел общее, что так или иначе касалось каждого из вас, – объявил Дохтуров. – Причем самым непосредственным образом.
– И что ж это? – хором спросили Сопов и ротмистр.
– Ваш кот, господин ротмистр.
– Шутки шутите, доктор! – рявкнул Агранцев. – При чем здесь мой Зиги?
– Немного терпения, и я объясню. Помните, я просил вас вспомнить, нет ли чего общего, объединяющего всех за последнее время? Это было с моей стороны некорректно. Потому что именно я должен был обнаружить ту общность. Ведь она в моей профессиональной компетенции. Минуту! – Павел Романович поднял палец, предупреждая очередной вопрос Сопова. – Господин ротмистр, в тот день, когда вы заточили нас на втором этаже заведения мадам Дорис, произошел один маленький казус. Ваш кот, «замечательный боевой товарищ», весьма чувствительно укусил отставного генерала Ртищева. Настолько, что я был вынужден наложить повязку. Вы тогда обратили на это внимание. Припоминаете?
– А! Конечно, – сказал ротмистр. – Ну и что?
– Был и еще случай, – терпеливо продолжил Павел Романович. – Вы лежали в фанзе: без чувств, при смерти.
Кот вспрыгнул на грудь, принялся тереться о ваше лицо. У него была изрядная ссадина за ухом. Совсем свежая.
– Вы хотите сказать… – Ротмистр выпучил глаза.
– Я хочу сказать, что удивительное, волшебное снадобье, бесценный лауданум, фантастическая панацея, за которой охотились столько веков сотни авантюристов, – эта самая панацея содержится в жилах вашего кота, боевого товарища и существа, по внешнему виду самого обыкновенного. Передается с кровью. А кроме того, со слюной. И эти случаи я вам только что описал. Хотя, что касается вас, ротмистр, все могло случиться и прежде. Вы ведь с вашим котом давно живете… бок о бок.
– Не может быть! – только и заявил Агранцев.
– Может, – до сих пор молчавшая Анна Николаевна вскочила на ноги. – Конечно, так и есть! Я, господа, исключительно по вашим рассказам, но помню все превосходно… И тот укус, и после, в фанзе… Значит, крошечная толика досталась всем.
– Нет, не всем, – сказал Сопов. – Меня кот не кусал и башкой об меня не терся. Так что не сходится.
Павел Романович пожал плечами: тут ему сказать было нечего. Подумал: а это плохо. Ломает гипотезу.
Но в следующую минуту Клавдий Симеонович сам развеял сомнения:
– Постойте, господа… А ведь было! У хлыстов хозяйская собака нашего Зигмунда подрала. Не сильно, но до крови. Да вы ж ухо его сами видели. А я тогда лечить его сунулся. Боялся – мало ли что… Он не дался и руку мне расцарапал. Я весь в крови перемазался – и в его, и в своей. Вот тогда-то оно и могло…
– Вы уверены, доктор? – снова спросил ротмистр. – Уж очень фантастично выходит.
– Совершенно. Должен признаться: без вашего ведома я провел над бедным Зигмундом некоторые медицинские манипуляции, довольно жестокие. Так сказать, дал сам себе урок вивисекции. И теперь могу утверждать абсолютно точно: ваш кот несет в себе удивительнейшее свойство. Он вовсе не подвержен инфекции, а раны заживают у него буквально на глазах.
– Вы резали его! – закричал ротмистр.
– Резал, – спокойно согласился Дохтуров. – Ну и что? Зато теперь мы все знаем правду.
– Тогда этого кота надо беречь, как… как… – воскликнула Анна Николаевна и смешалась, не находя слов.
– За котом уследить – дело нелегкое, – сказал Сопов. – И то чудо, что он до сих пор не утек. Я так полагаю, надо бы подстраховаться.
– О чем это вы?
– А вот о чем, дражайшая Анна Николаевна: надо Зигмунда срочно женить. Да и не один раз. Тогда у нас подстраховка появится.
Госпожа Дроздова слегка запунцовела.
Павел Романович усмехнулся про себя, а вслух сказал:
– Должен вас огорчить. Ничего не выйдет.
– Но почему? – почти хором воскликнули слушатели. (Судя по всему, идея насчет женитьбы Зигмунда пришлась им всем по душе.)
– Да потому, что эта мысль мне тоже приходила в голову. Согласитесь, она очевидна. А при кошачьей плодовитости было бы очень странно, если б в короткое время половина котов на земле не стала носителем панацеи. Так вот, в своих коротких опытах я исследовал его семенную жидкость. И должен вас огорчить: его мужские клетки мертвы. Наш Зигмунд бесплоден. Это не помешает ему в любовных приключениях, но потомства он оставить не сможет.
– Как же так? – переспросил ротмистр. – Это что, так нарочно устроено?..
– Не знаю. Будем благодарны тому, что имеем, – ответил Павел Романович. – Кстати, у вашего Зигмунда есть и еще одна особенность любопытная. На передних лапках у него между пальцами перепонки. Не замечали?
– Нет, – рассеянно сказал ротмистр.
– А я видал! – воскликнул Сопов. – Еще прежде заметил! А для чего ему?
– Думаю, своеобразная метка, коей наградила природа. У господина Менделя это тонко описано…
Однако спутников его такие тонкости вовсе не волновали. И далее разговор перешел в плоскость практическую – а вот тут уже было о чем поспорить.

* * *

Утряслось все не сразу. Много было недоверия, встречных вопросов. Даже покричали друг на друга немножко. Но потом улеглось как-то в сознании.
– …Вы думаете, панацея сама появляется в жилах некоторых существ? – спрашивала Анна Николаевна. – И китайцы научились таких животных находить – или выращивать?
– Не знаю, – признался Павел Романович.
– Но как же попала она, панацея, в кровь Зигмунда?
– И этого не знаю. Могу только догадываться. Думаю, так: Агранцев во время боев в Маньчжурии попадает со своими драгунами в отдаленную деревню. Расправляется там с самураями. В деревне все убиты японцами. В живых только девочка, только говорить не может. Потому как язык отрезан. Полагаю, тоже самураев работа. Она видит русского офицера и протягивает ему кота. Одной рукою протягивает, другой – чашку. Сказать, понятно, ничего не может.
Павел Романович сделал короткую паузу, потом продолжил:
– Думаю, тут вот что: японцы знали, что в той деревне держат особое  снадобье. За тем и явились. Но не нашли. Резали жителей одного за другим, а все молчали. Осталась девочка, но и та не сказала. А эликсир жителями был помещен в кровь кота. Каким образом – не спрашивайте. Произвели они сию операцию, когда поняли, что деваться из деревни некуда. Надеялись так сохранить свою тайну. Да только оказалось, что девочке-то тайна куда менее важна, чем жизнь близких! На самом деле она просила Агранцева вылить кровь кота в чашу – а затем спасти хоть кого-то. А может, даже и всех? Агранцев, разумеется, не понял, он просто кота взял себе. И с тех пор кот стал его талисманом. Приносил удачу и отводил несчастья. Поэтому Агранцев берег кота как зеницу ока. И расставался с ним очень редко, только при крайней надобности. Однако наш бравый кавалерист даже не представлял, что за всем этим кроется.
– Любопытную историйку сочинили, – сказал ротмистр. – А кстати, где же мой Зиги? Страсть как по нему соскучился! Ну где ж он? Кис-кис!..
– Его тут нет, – ответил Павел Романович.
– То есть?!
– Он в надежном месте. Я отправил его… с нарочным.
– Думаю, мы все только что с этим нарочным столкнулись в дверях, – сказала Анна Николаевна. – Пошлая кокотка с глупой шляпной коробкой в руках. Она выходила из этой комнаты. Я права?
– Куда вы ее отправили? – вскричал ротмистр.
– Успокойтесь! – Павел Романович хлопнул рукой по табурету, и одна из ножек его тут же сломалась. Получилось нечаянно, однако значительно. – Господин ротмистр, должен заметить, что никаких особенных прав на панацею у вас нет. Вы ведь к этому ведете, так?
– Но кот мой!
– Верно. Но только с ваших слов. Вот господин Сопов нес его по тайге, кормил, заботился, даже спас от утопления – потому у него тоже есть определенные права на животное.
При этих словах Клавдий Симеонович заметно оживился, но сказать ничего не успел.
– Но ведь и я не сбоку припека, – продолжал Павел Романович. – Благодаря мне стала известна тайна вашего Зигмунда. Таким образом, мы все имеем определенные права. И лучше нам будет договориться.
– А чего договариваться? – спросил ротмистр. – Я забираю кота. А вы, если желаете, перед тем берете в шприц его кровь. С господином же Соповым можете решать как хотите. Желаете – делитесь из своей стекляшки, не желаете – пошлите его к черту. Мне все равно.
– Вот вы как-с… – пробормотал Клавдий Симеонович. – Жаль, не придавил я вас в том подвале собственными руками!
– Что такое?! – Ротмистр вскочил. – Об тебя, купчишка, и рук марать не придется! Сапогом наступлю – мокрое место останется! Ты человек из конфетного фантика. По духу лакей, а по обычаям деспот. Я знаю, с такими надобно запросто: по роже, и все дела.
– Подождите, вы! – снова воззвал Павел Романович.
Сбывались худшие его опасения: недавние товарищи по несчастью грозили обернуться злейшими врагами. Увы, таких примеров история знает превеликое множество.
– Подождите! На самом деле у нас сейчас нет ничего. Кот, как можете видеть, отсутствует. А потому слушайте меня: нам надо условиться. На будущее, иначе мы просто поубиваем друг друга.
Некоторое время царило молчание.
Наконец скрипнул стул, на котором поудобнее устраивался ротмистр.
– Согласен, – сказал он. – Пусть все будет по-честному.
– Хорошо, – хрипло выдохнул Сопов.
А вот Анна Николаевна ничего не сказала. Только кивнула.
Решили так: сперва исполняется проект Павла Романовича. В конце концов, если б не доктор, то чудесные свойства Зигмунда остались бы никому не известными. А потом, вне зависимости от исхода, кот возвращается ротмистру. Но перед тем ставится опыт: Павел Романович берет у кота кровь и впрыскивает еще двум, схожим по размеру и масти (как знать, вдруг и это имеет значение?). Этих двух котов забирают Павел Романович и Сопов.
Дроздова от своей «доли» в предприятии отказалась. И даже не сочла нужным пояснить причину. Прошла к окну и стала глядеть на улицу.
Внезапно Клавдий Симеонович стукнул себя по лбу:
– Слушайте, доктор! А ведь сия панацея и у меня, и у ротмистра в жилах, верно-с? Стало быть, мы, в некотором роде, тоже вместилища дара бесценного? Так?!
– Нет, – Павел Романович покачал головой. – Это – первое, что мне пришло в голову. Но не все так просто. Я провел кое-какие опыты. Так вот, действие панацеи на человеческий организм имеет предел по времени. И потому вы не только не «бесценный сосуд», из которого могли бы черпать другие, но и то, что теперь имеете, рано или поздно утратите. Почему – не знаю.
– Наверное, оттого, что вы все-таки не кот, – вставил Клавдий Симеонович.
– Да подите вы со своими глупостями! – сказал ротмистр (с недавнего времени отношения его с Соповым совсем развинтились). – Давайте-ка дело делать. Предлагаю: отправляемся к мадам Дорис немедленно. Против троих нас она точно не устоит. Верно?
Никто ему не ответил. Но и не возразил.

* * *

Второй разговор с мадам разительно отличался от предыдущего.
Во-первых, числом участников – в первый раз Дохтуров беседовал с Дорис наедине, а теперь собрались втроем. (Анна Николаевна, понятное дело, «в вертеп» ехать не пожелала. Осталась в комнате – поджидать господина Сырцова, которому Дохтуров в виде благодарности за приют просил передать некоторую сумму.)
Дохтуров по дороге поведал ротмистру новые обстоятельства, которые он намеревался выложить – нечто вроде козыря. Агранцев нашел, что шансы и впрямь неплохие. Однако сказал, что будет лучше, если он предварительно приватно перемолвится с мадам парою слов – это будет полезно, с учетом уже упомянутых обстоятельств.
Почему бы и нет? Павел Романович согласился.
После слов приветствий мадам Дорис сказала:
– Я обдумала ваше предложение, Павел Романович, и нахожу его дельным и привлекательным.
Вот ведь как! И «дельное», и даже «привлекательное»!
– Я так понимаю, что вы мне с первого раза не все рассказали, – мадам укоризненно покачала головой. – Какие-то ценности, брат в застенках… Впрочем, я вас не осуждаю. В наше-то время… Итак: Володя обрисовал суть вашего предложения. У вас есть некое уникального свойства лекарство, за которое вы хотите взять у большевиков колоссальные деньги. Вам нужна связь с комиссарами. Я берусь ее предоставить. В том случае, ежели мой гонорар не претерпел изменений. То есть по-прежнему составляет миллион. Я не ошиблась?
Павел Романович с изумлением посмотрел на нее, потом на ротмистра. Господи, да зачем же тот ей все рассказал?!
Однако Агранцев сидел с видом самым невозмутимым. Означало это следующее: поступил так, как считал нужным. А победителей не судят.
Дохтуров кивнул:
– Все остается в силе.
– Хорошо. Но для того, чтоб сделка состоялась, нужен образчик вашего лекарства, – сказала мадам Дорис. – Там  ведь сидят серьезные люди. Без образчика и думать нечего вести дальнейшие переговоры.
«Ладно, пусть она знает правду, – решил про себя Павел Романович. – В конце концов, что это меняет? С большевиками сведет – а большего и не требуется. Но образец… Хорошо, получат они образец».
– Сколько вам понадобится времени? – спросил он у мадам Дорис.
Та чуть заметно улыбнулась:
– Не более суток. А сколько времени надобно вам?
– Вы насчет образца? – спросил Павел Романович. – О, за этим задержки не станет.
С этими словами он поднялся.
– Нет, провожать не надо, – Дохтуров жестом остановил ротмистра, собиравшегося следом. – Прошу, оставайтесь здесь. И вы, Клавдий Симеонович, тоже.
Он взял саквояж, быстро прошел в залу, где поймал за рукав «малинового» официанта.
– Любезный, разыщи для меня Софи́.

* * *

Метресса была в своей комнатке – весьма, кстати, чистенькой и даже уютной. И намека нет на особенную  жизнь хозяйки.
– Павлуша! – Софи́ улыбнулась. – А я тут с твоим котиком тешусь. Такой ласковый – прелесть! Никогда прежде таких не встречала. Может, подаришь? В знак нашей дружбы?
– Нет, – хмуро ответил Павел Романович. – Никак не могу.
– Ну и ладно. – Софи́ опять улыбнулась. Похоже, она совсем не умела печалиться. – А что пришел? Соскучился либо по делу?
– Ты вот что… – сказал Дохтуров. – Крючок дверной накинь, а потом сядь там, поодаль.
– Да что делать-то будешь?
– Кота надобно полечить.
– Приболел разве? А с виду здоровый.
– Это лишь с виду, – напряженно сказал непривычный к вранью Павел Романович. – Я быстро… Один только укол…
И впрямь – через минуту дело уж сделано. Правда, Зигмунд пытался протестовать, орал и даже кусался, но Дохтуров исхитрился и вытянул шприцем капельку заветной крови. Шприц перед тем был тщательно обработан особым составом, позволяющим крови долгое время сохраняться не разлагаясь.
Закончив, сказал Софи́:
– Ты теперь отсюда иди. Совсем.
– Как так – иди? Меня мадам заругает.
– Не заругает. Скажи, заболела. Что хочешь придумай, только на меня не ссылайся. И вот еще: кота моего с собой прихвати.
– Да куда мне деваться? Домой?
Павел Романович задумался. А и впрямь – куда?
Софи́ теперь стала его единственной помощницей, которую он, правда, использовал в роли заводной куклы. Ну да ничего страшного. Главное – она должна сохранить коробку с котом. Павел Романович понимал: если коробка будет где-то поблизости, он ее непременно лишится. Скорее всего – вместе с жизнью.
Вдруг его осенило.
– Ступай в штаб армии, – сказал Павел Романович. – Найдешь поручика Миллера. Скажи, что от меня.
То есть от доктора, который к нему в боевую группу поступает. Попросишь, чтоб приютил до вечера. А там я тебя сам найду.
Софи́ вздохнула.
– Дуру из меня делаешь, – заключила она. – На кой знаменитому Миллеру глупая коробка с котом? Ну да ладно. Нравится – делай, перечить не стану. Единственно потому, что очень ты мне приглянулся. Я таю, как свечка.
И затянула:

Не уходи, побудь со мною…

С тем и вышла.
А Павел Романович посидел немного, повертел в руках шприц с красной каплей внутри. В ушах еще стоял голос Софи́. Он тряхнул головой, подумал: «А что, если я и впрямь окажу комиссарам совершенно исключительную услугу? Да нет, не может быть. Доза самая минимальная. Только чтоб ощутить результат. Лишь для одного человека. А там будем торговаться. Уверен: они уступят».
«Или обманут и заберут все силой», – сказал голос внутри.
Ответить на то было нечего, и Павел Романович сделал вид, что ничего и не слышал. Поднялся, пошел в кабинет к мадам Дорис.
– Господа, – сказала мадам, убрав шприц в бюро. – До завтрашнего вечера не смогу быть полезна. Впрочем, если желаете отдохнуть с девочками…
Но задерживаться никто не стал. Вернулись на квартиру к Сырцову, где уже поджидала Анна Николаевна.

* * *

Полковник Мирон Михайлович Карвасаров переживал удивительные ощущения. А обстояло так: он летел – и летел свободно, как птица, сохраняя при этом сидячее положение (хотя никакого кресла либо чего-то подобного вовсе не наблюдалось). Далеко внизу было море, справа простирались горы. С каждой минутой скорость, с которой Мирон Михайлович перемещался в пространстве, росла, но страшно ему не было.
Напротив – ему было сладко.
Горы меж тем приближались, и вскоре на самом высоком пике Мирон Михайлович разглядел золотой дворец. Ну, может быть, позолоченный – неважно. Дворец тот венчал шпиль невероятной высоты и изящества. Шпиль необозримо тянулся вверх и, казалось, пронизал самое небо.
Приблизившись, Мирон Михайлович на своем невидимом стуле принялся описывать вкруг шпиля спираль, непрерывно забирая все выше. Он уже разглядел: на самом острие укреплен бриллиантовый шар, брызгавший ослепительным светом.
Мирон Михайлович мчался вверх по восходящей спирали, и шар становился все ближе… ближе… Вот уже он совсем рядом.
«В этом шаре – все земное богатство, – догадался Мирон Михайлович. – И теперь оно будет моим».
Он взлетел еще выше и протянул руку. Но в тот же миг случилось страшное: едва он коснулся шара, как тот сорвался с иглы – и обрушился вниз, на лету распадаясь мириадами сверкающих капель.
Мирон Михайлович хотел было ринуться следом, но тут незримый стул, на котором он восседал, выкинул фортель: вместо того чтоб начать немедля спускаться, вознесся еще выше – да и насадился прямо на шпиль! И в тот же миг словно бы испарился, предоставив Мирона Михайловича собственной судьбе.
Полковник с тоской огляделся – и понял, что самому с этакой выси ни за что не спуститься. И тогда он заплакал… да так горько, что горячие слезы полились на щеки и ворот рубашки…
– Ох, беда!.. – сказал кто-то невидимый.
Мирон Михайлович открыл глаза.
Не было ни моря, ни гор – а один лишь знакомый кабинет с казенною мебелью и портретом государя на левой стене.
Все сон.
– Господин полковник… – говорил невидимка. – Слава Богу, я уж думал, будто вы чувств лишились от нервных переживаний!..
Карвасаров оглянулся: позади суетился секретарь, прикладывал к затылку своего патрона примочки. Усердствовал не на страх, а на совесть – вон, даже голос переменился.
– Отстань! Ничего мне не надо. Жарко, сморило, да еще сон дурной… Ступай себе, Поликаша, ступай…
Секретарь, пятясь, выскользнул в дверь.
Карвасаров покрутил шеей в тугом воротничке. Фу, как неловко – за рабочим столом. Будто старик… А может, и впрямь старик? Ну, так или нет, а отдохнуть, право, не помешает. Да только когда? Вон сколько всего накопилось…
А надо сказать, накопилось немало: помимо мелкой текущей работы имелись сыскные дела, совершенно не терпящие отлагательства. Эти дела напоминали о себе двумя картонными папками для входящей корреспонденции. Папки были закрыты, но Мирон Михайлович не глядя мог пересказать наизусть содержание каждого документа, заключенного под картонной крышкой.
В правой папке лежали рапорта, донесения филеров, копии собственных распоряжений и распоряжений директора департамента, касавшиеся событий в «Метрополе». Всего бумаг подобралось изрядно, да что толку?
Папка слева была совсем тонкой. В ней хранились бумажные отпечатки недавних печальных, можно сказать скорбных, событий – гибели чиновников Грача и Вердарского. Неудивительно: Грача хватились только вчера. Но и по смерти Вердарского бумаг имелось не много.
Полковник с силой потер виски. Ах, Грач, Грач… Опытнейший работник, столько лет вместе. А сколько совместных дел позади! И такой вот финал. В чужом доме, на лестнице, будто пес бродячий.
Врач говорит – паралич нервной деятельности. Допускает естественную причину: переутомление, давние нелады со здоровьем, изношенное сердце.
Но Мирон Михайлович в это не верит. Абсолютно. Вон, Вердарского нашли с головой между ног. Тоже, прикажете думать, естественная причина?
Нет, господа. Если два сыщика, работавшие по одному делу, внезапно отправляются в лучший мир, то причина этого естественной быть не может, чтоб там ни утверждали все эскулапы мира.
Так-то оно так, да только без Грача (и без второго тоже) работа по «Метрополю» встала. Они, бесспорно, что-то разнюхали и за то поплатились. Не оставив ни малейших намеков, что ж такое смогли разузнать.
Словом, ситуация. А тут еще господин директор.
Вчера учинил разнос по ничтожному поводу, даже и вспоминать не хочется. Орал при подчиненных – неслыханно! Судом грозился. Но, если вдуматься, ничего удивительного. Смутные времена добрались и до Счастливой Хорватии. Говорят, будто адмирал уверился, что из местного материала собрать боеспособное войско немыслимо, и от проекта готов отказаться. А сам Хорват затеял интригу и вскоре вовсе из Харбина уедет – собирать какой-то там кабинет, который-де возьмет на себя управление Приморьем, а может, и всей Сибирью. А в Харбине останутся только китайские власти.
Что тут делать несчастному директору департамента?
Ясно – цепляться за генерала Хорвата, доказывать свою нужность и даже незаменимость. А как ее доказать, коли дела в департаменте – хуже некуда?
На тот случай имеется способ, проверенный бесчисленными поколениями начальников всевозможных чинов и рангов. Способ такой: коли кресло под тобой зашаталось – немедля стели соломку. А лучшая соломка известно из кого получается – из собственных подчиненных.
Вот тогда и понятно, куда ветер дует. Понятно, с чего постоянное недовольство и публичный разнос. Все это – подготовка, чтоб отдать подчиненного на заклание, а самому удержаться. Дескать, начальник сыскной полиции во всем виноват: развалил работу, агентурной сети толком не имеет, филерская служба слабая, дельных чиновников тоже нет, а и тех, что были, – не уберег.
Что ж, вполне может у него выгореть, подумал Мирон Михайлович. Полковнику Карвасарову отвесят пинок под зад, а директор департамента удержится на плаву. И винить его в том нельзя, потому что своя рубашка, известно, всегда ближе к телу.
Тут бы, как говорится, и крылья сложить – взять бумагу, перо, да и написать рапорточек. Чтоб, значит, без позора – не по вышестоящему приказанию, а по самоличному движению души.
Но это будет слюнтяйством, нытьем.
А полковник Карвасаров нытиков и слюнтяев на дух не выносил. Чтоб самого себя в их ряды записать, добровольно? Да упаси Бог!
Он придвинул к себе правую папку и принялся перечитывать давно виденное. Читал-читал, пока глаза не заслезились. И ведь увидел, разглядел то, что прежде в глаза не бросилось! А может, и не могло броситься – прежде ведь большого внимания к особнячку на Оранжерейной улице не имелось.
Вот, рапорт от тринадцатого числа сего месяца. Младший филер Филлипенков… мм, звезд не хватает, однако наблюдателен. Ага:
«…в половине шестого принял пост от старшего филера Рогова. Размещение: дровяной сарай позади объекта. Расстояние: двадцать саженей…» 
Так, это неважно, дальше… дальше… вот!
«…четверть девятого вечера в окне замечено лицо, предположительно женского пола. Более за время дежурства упомянутое лицо не показывалось. В девять сорок две вечера с заднего крыльца ушла горничная. Также более не показывалась. В восемь пятьдесят пять утра объект передан филеру Сухову». 
Донесения, собранные Грачом. Это он распорядился установить негласное наблюдение. Не поставив в известность начальство. Нехорошо, однако теперь-то не спросишь. Видно, имелись резоны. Пометок на рапортах-донесениях нет, стало быть, не заинтересовали, просто подшил в папку. А зря – есть кое-что интересное в записке Филлипенкова. Тут вся соль в маленьком дополнении:
«Примечание. По моим наблюдениям, лицо женского пола, выглянувшее из окна наблюдаемого объекта, было видено мною прежде в заведении Дарьи Ложкиной, именуемой также мадам Дорис». 
Вот оно! Опять мадам Дорис.
Полковник подумал, что пора нанести туда новый визит. Да, пришлось разрешить ей работать – как она и предсказывала. Ничего, сейчас разрешил, а завтра вновь запретит! Она тут точно завязана. Надо теперь действовать иначе – без экивоков. Быстрота и натиск. Как говорили римляне: ex abrupto, что значит – внезапно, без подготовки.
Полковник вызвал к себе дежурного, велел подать лошадей. И еще распорядился, чтоб трое толковых людей ждали внизу.
Ну-с, вроде все. К делу!

* * *

На следующее утро Павел Романович проснулся чуть свет. Остальные еще спали. Мужчины – прямо на полу, мадемуазель Дроздова – на узкой металлической кровати Сырцова. Он, кстати, так и не появлялся.
Дохтуров полежал с закрытыми глаза. Понял: более не уснуть. Да оно и понятно – нынче Дорис должна связать с комиссаром. Удастся или нет? И как те станут проверять панацею?
Правда, Павел Романович мадам накануне проинструктировал – касательно способа подобной проверки. Но это получается – через десятые руки. Ненадежно.
Вопросы, вопросы…
Если согласятся, то, вероятно, придется ехать в Петроград. Хотя нет, оттуда уже не выпустят! Заставят рассказать все, а потом уничтожат. Значит, только в Екатеринбург, к государю. Инкогнито. Да, позиция должна быть такой: комиссары получат панацею только после освобождения царя.
От принятого решения стало немного легче. Павел Романович закрыл глаза – вдруг все же получится поспать еще, – но тут услышал шаги и знакомый шепот ротмистра:
– Что это вы все вздыхаете?
Вид у Агранцева был помятый. Павел Романович подумал, что впервые видит его небритым.
– Я вот тоже не сплю, – сказал ротмистр, устраиваясь рядом на табурете. – Считай, всю ночь глаз не сомкнул. Никак не могу сообразить – для чего это япошкам было столько народу губить? Хотели у вас секрет отобрать? Так и отобрали б, дело нехитрое. Да и не было в тот момент у вас панацеи.
– Хотели устранить конкурента, – сказал Павел Романович.
– Тогда зачем остальных?.. И опять же – откуда про вас узнали? Нет, не сходится что-то.
– Сходится – не сходится… – проворчал Павел Романович, которому тоже приходили в голову эти соображения. Но по сравнению с главной проблемой они казались несущественными.
Однако ротмистр словно подслушал его мысли.
– Думаю, комиссары на ваше предложение согласятся, – вдруг сказал он.
– Отчего так считаете?
Агранцев пожал плечами:
– Не знаю. Предчувствие.
За разговорами не заметили, как налилось светом утро. Невидимый отсюда, задребезжал трамвай. Послышался крик разносчика газет:
– Новое подорожание цен! Союзники высылают войска! Злодейски убит русский ас Миллер!
– Боже мой… – прошептал Павел Романович.

* * *

И ведь как в воду смотрел Агранцев.
Дохтуров и ротмистр прибыли в заведение Дорис к десяти. «Малиновый» официант тотчас провел к мадам.
– А знаете, господа, – сказала Дорис, – предложение-то ваше принято.
Голос у нее оставался обычный, грудной, ровный, но в конце подвел-таки мадам – последнее слово получилось звонче, с подскоком.
Агранцев и Павел Романович переглянулись.
– И… что? – спросил Павел Романович.
– Это удивительно, – сказала мадам. – То ли я была очень убедительна, то ли они уже что-то слышали, однако согласились сразу. Ваш эликсир будет испытан… – Тут мадам Дорис понизила голос: – Человек, с которым я разговаривала, сказал, что он будет испытан на их самом главном… ну, вы понимаете? Сперва, на предмет провокации, испытает кто-то из рядовых, а потом попадет к самому их картавому лидеру. В случае успеха вы получите то, что хотите. И я тоже, – добавила мадам Дорис.
– Не нравится мне, что они так легко приняли, – сказал ротмистр. – Готовят каверзу.
– Не думаю, – сказала мадам. – Я совершенно уверена: они уже слышали про панацею. И потому вмиг ухватились.
– Но в таком случае… – Агранцев посмотрел на Павла Романовича, – в таком случае, коли панацею испытает их вождь, – он ведь станет совершенно неуязвим? Так? И тот, второй испытуемый – тоже.
Какое-то время Павел Романович молчал.
– Это верно, – сказал он, – но только отчасти. Я ведь лауданума отпустил им совсем чуть-чуть. Пока он достигнет Петрограда, а это месяц, – потеряет часть силы. Еще часть пойдет на рядового испытателя. То есть вождю достанется совсем малость.
– Если так, ваша затея провалится, – заметил Агранцев.
– Нет. Этого хватит, чтоб защитить его… на какое-то время. От тяжелой болезни, отравления…
– И от пули? – спросил ротмистр.
– Думаю, да. Но чем серьезней будет неблагоприятное действие, тем скорее иссякнет сила лауданума. Я думаю, желающие свести с ним счеты найдутся, – тут Павел Романович мрачно усмехнулся, – и в первом покушении лауданум спасет. Может, и во втором. А далее – все!
– Господа, – сказала тут мадам Дорис, – все это очень увлекательно, но у меня свой интерес. Мне нужны гарантии. Без них ничего не выйдет.
– Какие гарантии? – удивился Павел Романович. – Что вы хотите?
– Оставьте в залог лекарство, – сказала мадам.
«Они все свихнулись, – подумал Дохтуров. – Даже лишь намек  на возможность обладания панацеей сводит с ума. Вот и мадам туда же».
– Дорис, – проворковал ротмистр, – ты просишь невозможного. Господин Дохтуров деликатный человек, и только деликатность мешает ему ответить на подобное предложение так, как следовало бы. Но послушай меня: я даю тебе честное слово, что в случае успеха ты получишь свою награду. А с гарантиями придется подождать. Дело наше столь тонкое, что никаких гарантий не терпит.
– Миллион? – спросила мадам. – Ты обещаешь мне?
– Нет, – сказал ротмистр. – Может быть, это будет не миллион. Но я уверен: Павел Романович сделает все, чтобы сдержать свое слово.
– Хорошо, – сказала Дорис, подумав. – Но в таком случае…
Она не договорила.
В кабинет постучали, и сразу же влезла в дверь бородатая физиономия управляющего:
– Опять этот ирод пожаловал, из сыскной!
– Кто, полковник? – спросила мадам.
– Он самый… – вздохнул Иван Дормидонтович.
И тут же отъехал в сторону, отодвинутый чьей-то уверенной и сильной рукой.
В кабинет вошел Мирон Михайлович Карвасаров. Прищурился, оглядел присутствующих – и аж ладони потер от удовольствия. За его спиной маячили трое крепких и молчаливых субъектов.
– Прекрасно! – сказал полковник. – Это даже лучше, чем я ожидал. Вся компания в сборе. Правда, двоих не хватает. Но это, думаю, поправимо. Жаль, Грач не дожил. Порадовался бы.
– Вы установили причину его смерти? – быстро спросил Павел Романович. – Сердце? Или все-таки яд?
Полковник удивленно уставился на него:
– Вы что, были знакомы?
– В некоторой степени.
– Вот как! Ну, тем лучше. Вы, я так понимаю, тот самый «интеллигент» из сгоревшего «Метрополя». – Он повернулся к ротмистру: – А вы у нас проходили под псевдонимом «кавалерист».
– Весьма остроумно, – заметил Агранцев.
– Правда, торговля опием – это что-то новое для кавалерии. Итак, половина из вашей замечательной четверки налицо. Интересно, где еще двое? Впрочем, у нас будет время об этом поговорить. И о многом другом. Я очень надеюсь, господа, что вы не станете запираться. У меня нынче не то настроение, чтоб миндальничать. Я любого разговорю.
– С чего вы взяли, что мы станем запираться? – спросил Павел Романович. – Напротив. Нам есть что обсудить.
При этих словах ротмистр выразительно на него посмотрел, но Дохтуров сделал вид, будто ничего не заметил.
– Обсудить? – переспросил полковник. – Я не собираюсь с вами дискутировать. Я намерен вас допросить – а это, уверяю, совершенно иное дело.
– Допрашивайте, – сказал Дохтуров. – Но сперва я расскажу нашу историю. Не возражаете?
– Прямо здесь? – полковник задумался. – Впрочем, давайте. Не станем терять времени.
Он уселся на свободный стул и приготовился слушать.

* * *

Выражаясь аллегорически, начало этого странного разговора было подобно встрече Грозного с Курбским (если б она состоялась) после отъезда последнего из Московии. А вот окончание – это уж нечто вроде совместной думы Минина и Пожарского.
Иными словами, изначальные условия совершенно переменились: из гонителя и обличителя Мирон Михайлович Карвасаров обратился если не в единомышленника, то уж в сочувствующего – определенно. И дело здесь заключалось не в талантах Дохтурова как рассказчика. Штука была в другом – сыщицкая интуиция полковника подсказывала ему: все это правда. И, выслушав историю Дохтурова и компании, он нюхом уловил – рассказанное вполне соответствует истине. Хотя поверить в это было очень и очень трудно.
– Я только не понимаю, как ваш Грач умудрился нас разыскать, – сказал в заключении Дохтуров. – Японцы вот не сумели, а он – пожалуйста.
– Хваткий был сыщик, – ответил полковник. – За то, увы, поплатился. А как нашел – так это тоже целая история. Однако она не для ваших ушей. Могу только сказать, что помог ваш приятель, господин ротмистр. Сориентировал своей опийной коммерцией. Мы вышли на связную, некую госпожу Черняеву, а уж через нее – и на вас.
Тут Павел Романович вздрогнул.
– Что, знакомая? – заметив, спросил Карвасаров.
– Нет, не думаю… Да и фамилия распространенная.
– Это верно, – полковник вздохнул. – Да только спрятал эту связную Грач так, что и найти не можем. Ну ничего. Отыщется.
Мирон Михайлович помолчал, окинул всех тяжелым взглядом.
– История у вас занятная, – сказал, наконец, он, – но чем можете ее подтвердить? Верить вам на слово я не обязан. Да и потом, не пойму: где эта ваша панацея, и что, собственно, вы с ней собираетесь делать?
Эти слова точно нож вошли в сердце Павла Романовича. И в самом деле, где теперь панацея? Ведь он сам отправил Софи́ накануне к пилоту Миллеру. Тому самому, которого (если верить газетам) этой ночью убили. Кто и за что? Но главное – что теперь стало с любительницей чувствительных романсов и с той шляпной коробкой, которую она несла при себе?
И тут ему пришла в голову неожиданная мысль.
– Доказательства есть, – сказал Дохтуров. – И не далее как в вашем ведомстве. Правда, я не знаю, как их получить…
– О чем это вы?
– О том, господин полковник, что в вашем департаменте есть предатель. С тем и Грач соглашался. И только этим фактом можно объяснить удивительную осведомленность наших противников. Мне, правда, далеко не все ясно. Но если найти этого человека – то, как говорится, будут расставлены точки над «i».
– Чушь, – спокойно заключил полковник. – Полная.
– Нет, не чушь. Я полагал, что после гибели японцев все наши неприятности должны прекратиться. Но этого не произошло. Вы слышали, что сегодня был убит Миллер?
Карвасаров усмехнулся:
– Положим, слышал. И что?
– Я говорил с ним третьего дня. Именно он летал на разведку над сопками в то время, как мы были в плену. По просьбе некоего чиновника из полицейского департамента, которому был чем-то обязан. Действовал, так сказать, приватно.
– Он это вам сам сказал? – недоверчиво спросил полковник.
– Да. Но не успел назвать имени. Сразу не вспомнил. А теперь вот его убили… И уверен, я знаю причину.
– И в чем же она, по-вашему, заключается?
– Его убили как ненужного свидетеля. Ставшего ныне опасным.
– Свидетеля чего? – спросил полковник.
– Миллер знал бесчестного чиновника в лицо, – ответил Павел Романович. – И мог при случае его опознать… Скажите, господин полковник, там, на квартире у Миллера, не было еще жертв?
– Еще? – удивился Карвасаров. – Неужто вам одного Миллера мало?
– И все же?
– Никого там более не было, – ответил полковник. – Один, в собственной постели… Да, навряд ли герой-ас рассчитывал почить на простынях.
– Отравлен? – быстро спросил Павел Романович.
– С чего вы взяли? – опять удивился Карвасаров. – Застрелен, во сне. Он ведь один изволил проживать, на съемной квартире, во флигеле. Поэтому никто ничего не услышал. Горничная поутру обнаружила.
– И все-таки это ваш полицейский-предатель, – мрачно проговорил Дохтуров.
– Возможно, – согласился полковник. – Однако найти его – долгое дело. Но вы не ответили на второй мой вопрос: что станете делать с вашей так называемой панацеей?
И снова возник острый момент. По понятным причинам Павел Романович в своем рассказе об истинных планах не упомянул. Во-первых, это было невозможно в присутствии мадам Дорис – та и без того уж насторожилась. Да и вообще, посторонних хватало.
– Я бы предпочел поговорить о том позже.
– Нет, – отрезал полковник. – Отвечайте теперь же, иначе я решу, что всей вашей болтовне – грош цена!
– Господин полковник, – вдруг подал голос человек, о котором все позабыли и который до сих пор ни словом, ни жестом не напоминал о своем существовании. – Позвольте сказать…
– Ты кто? – Карвасаров прищурился – в кабинете было не слишком светло. – А, управляющий. Чего тебе?
– Может статься, – сказал Иван Дормидонтович, – может статься, изменщика в ваших стенах сыскать не так-то и сложно.
– Ну? – насупил брови Мирон Михайлович.
– Есть у нас два брата Свищовых, медведи этакие…
– Знаю, видел. Дальше!
– Так вот, младший из них днями худую хворь подцепил, из тех, что французскою кличут. Через то сильно мается…
– Ты мне что рассказываешь?! Какое мне дело, чем твои люди болеют?
– Да в том-то и суть, – торопливо добавил Иван Дормидонтович (и куда подевалась его обычная обстоятельность?), – что заразу ту Егорка Свищов не где-нибудь подхватил, а в хлыстовском доме. У них ведь как: опосля радений затевается свальня… – Управляющий смущенно покашлял в кулак. – Может, слыхали?
– Слыхал. И что?
– Так вот Егорка мне говорил, будто в том доме не одни только хлысты радеют. Кое-кто из сторонних горожан тоже заглядывает. Случается даже, из благородного сословия. Вот одного-то он и признал. Чиновник полицейского департаменту. Он, понятное дело, там был не в мундире, но, думаю, классу невысокого…
– «Невысокого», – ядовито повторил полковник. – У нас половина таких. И что теперь, прикажешь каждого на опознание твоему Егорке возить? Или пустить его по кабинетам… с экскурсией?
– Зачем… Тут ведь что: они по средам радеют. А нынче как раз среда. Вдруг он там снова объявится, чиновник-то?
Полковник крякнул:
– Экий специалист выискался! Да с чего ты взял, что, если развратник, так притом и предатель? А кроме того – кто ж нас туда пустит?
– Вы – власть, вам виднее… – уклончиво сказал управляющий.
Карвасаров немного подумал.
– По какому адресу? – спросил он.
– Переулок Кривоколенный, желтый дом посередке.
– Они в котором часу на эти свои мерзости собираются?
– Обыкновенно после обеда…
– Кривоколенный… Ладно. – Карвасаров жестом подозвал одного из своих людей: – Распорядись, чтоб нынче ж туда филеров поставили. Ежели кого из наших узнают – сей же час в сыскную.

* * *

– А не совершить ли нам променад? В ресторанчик зайдем, откушаем, в колясочке покатаемся, – пропел Сопов и сладко потянулся. – Что скажете, любезная Анна Николаевна?
– Никакая я вам не любезная, – отрезала госпожа Дроздова. – И разгуливать с вами не собираюсь. У меня без того дела есть.
– Интересно узнать, какие же? К маменьке-папеньке навострились?
– Нет. Не ваше дело.
– Ну конечно. Где уж мне, сиворылому, соваться в дела благородненьких барышень. А только вот не пойму: как это вы до сих пор не озаботились известить домашних о своем телесном благополучии? Ведь, почитай, они вас уж и в живых-то не числят. Столько дней прошло после катания на «Самсоне»… Неужто родных-то не жалко? Объявились бы, сказали: так, дескать, и так, жива и здорова. Не угодно лично – можно и письмецом. А уж потом решайте дела сердечные, сколь душе будет угодно.
Анна Николаевна вспыхнула:
– Вы что-то много себе позволяете! К тому же я действительно написала маменьке! Только отослать не успела!
– Ну-ну, – промурлыкал Клавдий Симеонович. – Как угодно-с. Я просто забочусь о душевном покое вашей маменьки и вашего папеньки. Разве ж это предосудительно?
– Папенька у меня на войне! – не вполне к месту воскликнула Анна Николаевна. – А маменька дружна с Екатериной Ивановной, это очень влиятельная дама! Мы прежде в Петербурге жили! И вообще, оставьте меня в покое!
– Ах-ах, простите, пожалуйста. Экая морген-фри приключилась. Влез, можно сказать, в ваши семейные тонкости, аки слон в посудную лавку. Впрочем, мне простительно. Я ведь так, по-отечески.
– Да ну вас!
Анна Николаевна задернула простыню, служившую временной ширмой, и некоторое время за ней скрывалась. А потом, выйдя, сообщила:
– Я иду в город. И не вздумайте за мною шпионить!
– Помилуйте! – изумился титулярный советник Сопов. – Шпионить?! Это вы мне? Да ведь я негоциант, человек наисмирнейшего рода занятий. В шпионы мне даже как-то невместно…
Однако госпожа Дроздова на сию реплику ничего не ответила. Подхватила небольшой сверток (который, должно, служил ей вместо ридикюля) и вышла из комнаты. Вскоре по лестнице простучали ее каблучки.
– Вот ведь… – пробормотал титулярный советник и добавил словцо, столь обидное, что и приводить его здесь нет никакой возможности.
Он подошел к окну и какое-то время равнодушно в него таращился – с видом человека, которому и торопиться некуда, и занять себя тоже особенно нечем.
На улице интересностей не наблюдалось: прокатывались редкие экипажи, безногий нищий свистел деревянной свистулькой, тщетно надеясь сбыть свой дешевый товар. Шаркал метлою длиннобородый, хмурого облика, дворник.
Клавдий Симеонович вернулся от окна и снова лег на кровать – как был, не раздеваясь и даже не сняв сапог. На душе у него было вовсе не так безмятежно, как могло показаться по внешнему облику. Господин Сопов чувствовал себя раздосадованным, и даже больше того – уязвленным. Дело заключалось, конечно, не в глупой дамочке, отвергшей его (вполне, впрочем, невинные) поползновения.
Причина заключалась в другом: доктор и ротмистр уехали на переговоры с мадам вдвоем. А Клавдия Симеоновича оставили на квартире – якобы с тем, чтоб заботиться о госпоже Дроздовой, которая в заведение Дорис следовать, конечно же, отказалась. Да только чего о ней заботиться? Эта змея ядовитая сама уест кого хочешь.
Нет, не в ней дело. Тут штука иная: не доверяют они Сопову, вот что. А это уж, пардон, вовсе несправедливо. Или хуже того: просто не хотят делиться?
При этой мысли Клавдий Симеонович сел на кровати.
Ну конечно! Вся эта песня про спасение государя – сказка, блеф, дымовая завеса. Продать они намереваются панацею, вне всяких сомнений. А то и вовсе к красным переметнуться. Ведь с таким эликсирчиком можно о-го-го какую власть заграбастать – ежели с умом подойти. Вот у него, Сопова, подобным богатством распорядиться ума бы точно хватило. Да только не подпускают! Отодвинули локтем: не рыпайся, дескать, Клавдий Симеонович. Твое дело десятое.
Долго так сидел Сопов, распаляя себя обидой. А потом подумал: что если в обход доктора с ротмистром попробовать? Так сказать, тихой сапой? Эх, жаль, нет верных людишек, не успел обзавестись тут знакомствами. Иначе только б и видели господин доктор с сотоварищем эту самую панацею…
А любопытно, подумал вдруг Сопов, где ж Павел Романович держит свое сокровище? Куда запрятал усатого-полосатого?
– Кис-кис, – позвал он, оглядываясь, впрочем, без особой надежды, – кис-кис-кис!..
«С собой, понятное дело, не носит, – продолжал соображать титулярный советник. – Должно, отдал кому-то на сохранение. Но кому? Вот бы что выяснить!»
Но это было проще сказать, чем сделать. Клавдий Симеонович не имел ни малейшего представления о местных знакомствах Павла Романовича. Может, кто из бывших пациентов? Так и этих разве разыщешь! Оставалось, пожалуй, единственное: попробовать переговорить со здешним жильцом, как там его… Сырцовым. Он, правда, не появлялся, но это ничего. Надобно выяснить, что за человек и где служит.
Выяснить это можно было единственным способом – спросить у хозяйки.
Клавдий Симеонович подтянул сапоги, встал, пригладил пятерней волосы. Глянул в зеркало – фи! Ну да ладно, не свататься ж он идет. Вышел из квартиры, спустился этажом ниже, постучал в хозяйскую дверь.
Однако старуха открывать отказалась, сообщив, что занята.
– Позвольте спросить – чем же вы, сударыня, заняты? – нахально прокричал Клавдий Симеонович, услышавший сквозь филенку некие звуки, весьма похожие на мяуканье. – И не смогу ль я быть вам чем-то полезен?
Тут послышались тяжелые, уверенные шаги, дверь распахнулась, и на пороге воздвиглась гренадерского роста старая дама:
– Я кормлю своих кошек! – протрубила она. – А помочь вы мне можете одним только способом – убраться отсюда сию же минуту. Вы знакомец Сырцова с верхнего этажа? Ну так и довольствуйтесь тем, что я вас терплю и не гоню пока прочь!
После подобного реприманда ничего другого не оставалось, как спешно ретироваться.
«А все ж там он! – возбужденно говорил сам себе Клавдий Симеонович, шагая обратно через ступеньку. – Там, больше негде! Старуха кошатница, сразу видать. Вот доктор ей и подкинул расчудесного своего Зигмунда. Хотя – почему своего? Я разве меньше на него прав имею?! Чрез тайгу протащил, от утопления спас, у хлыстов – и то сберег! А мне теперь, значит, шиш с маслом?! Нет, брат, шалишь!..»
Вернувшись в комнату и несколько успокоившись, Сопов обратно залег на кровать и принялся составлять план действия. Сперва крутилось в голове нечто в духе писателя Достоевского, но потом Клавдий Симеонович душегубные замыслы отверг и остановился на следующем: нынче же ночью проникнуть к старухе в квартиру и кота Зигмунда выкрасть. Вскрыть замок труда не составит: у Сопова имелся некоторый навык со службы. Главное, чтоб не поднялся шум. Но и тут придумалось, как его избежать: нужна настойка корня валерьяны.
Значит, загодя сходить в аптеку. Можно прямо теперь, но лучше дождаться, когда эта фифа, госпожа Дроздова, заявится. И где ее только носит?
С этой мыслью господин Сопов нечаянно задремал.
И не слышал, как, чуть скрипнув, отворилась входная дверь, и с лестницы в квартиру скользнули две темные тени…

* * *

– В общем, так, господа, – сказал Карвасаров. – Я задерживаю вас обоих. До выяснения.
– Что, в тюрьму? – спросил ротмистр. – Вот не было печали!
– Пока что в участок, а далее посмотрим. К тому же там для вас безопаснее – учитывая ваши особенные  обстоятельства.
– Да за что же? – продолжал напирать Агранцев.
– За что? Извольте: подозрение в причастности к незаконной торговле опием, а также в причастности и к поджогу…
– Что такое?! – взревел ротмистр. – Вы что, не слышали…
– …поджогу и убийствам постояльцев гостиницы «Харбинский Метрополь», – продолжал полковник, – где достоверно насчитано двадцать семь жертв. И вы, господин штаб-ротмистр, лучше не ерепеньтесь. Во-первых, все равно бесполезно, а, во-вторых, я ведь могу дело повернуть вовсе иначе.
– Это как же?
– А так. Политическим боком. И тогда вам прямая дорога в военную контрразведку. Куда, кстати, по существующему уложению я вас и так обязан доставить незамедлительно.
– Обязаны – доставляйте… – пробормотал ротмистр. Но чувствовалось – так сказал, без куражу, по привычке. Угроза полковника произвела-таки впечатление.
А Павел Романович просто оцепенел.
В тюрьму! Это значит – всему конец. План рушится, и спасти его невозможно. Из-за решетки вести переговоры с комиссарами, прямо сказать, затруднительно. А государь? А поездка в Екатеринбург?
Нет, этого нельзя допустить. Но как тогда поступить? Умолять? Но это смешно, да и без толку. Ах, если бы объяснить этому господину, что на карту поставлена судьба династии! А, может быть, и самой империи!
И тут произошло удивительное событие.
Полковник вдруг сказал:
– Вот что, Дарья Михайловна. В участок мы успеем. А пока что предоставьте-ка нам на время свой потайной кабинетик. Я знаю, вот здесь, за креслицем, у вас дверца имеется. Хочу там с доктором побеседовать.
Дохтуров и Карвасаров скрылись за маленькой дверкой в задней стене кабинета. Когда она затворилась, ротмистр хмыкнул, повернулся на каблуках и с некоторым вызовом посмотрел на агентов, прибывших вместе с полковником. Те ответили ему взглядами тяжелыми и неприязненными.
Агранцев хмыкнул второй раз, уселся на диван возле окна, и казалось, утратил всякий интерес к происходящему.
Мадам Дорис поднялась из кресла и направилась к выходу. Один из агентов немедленно заступил ей дорогу:
– Извольте вернуться на место.
– Я арестована?
– Это господин полковник вам скажет. А пока вы с господином штаб-ротмистром здесь побудете, под нашим попечением.
– А мой управляющий? У него дела.
– Насчет него указаний не было, – ответил агент.
– Ну, в таком случае…
Мадам Дорис о чем-то пошепталась с управляющим. Агент, стоявший поближе, навострил уши. Но, как ни старался, слов не разобрал – за исключением всего двух, сказанных хозяйкой. Произнесла она что-то вроде: «Заодно порадуемся», – впрочем, произнесла тихо, так что нельзя было ручаться.
Иван Дормидонтович степенно поклонился, пригладил бороду и вышел из кабинета. Второй агент проводил его задумчивым взглядом.
Между тем в потайном кабинетике разговор шел нешуточный:
– Да вы что, сударь, в своем ли уме? – говорил полковник. – Хорошее лекарство, редкое – это одно. Восток есть Восток: тут всякое может быть. И разнообразнейших тайн просто не перечесть. Но панацея ваша – вовсе другое. Я ведь это воспринял так, вроде фигуры речи. Думаю: изобрел доктор редкое снадобье и назвал панацеей – в переносном, стало быть, смысле. А вы вон куда повернули! Это уж прямо как в сказке: побрызгали богатыря мертвой водой – и зажили на нем раны, побрызгали живой – и вовсе стал как огурчик.
– Да говорю вам, что так и есть!
– Да? Очень хорошо. Докажите.
– В том-то и дело, что не могу! – простонал Павел Романович. – Нет у меня с собой лауданума. Посудите сами – кто ж такое сокровище будет при себе-то держать?
– Резонно, – согласился полковник. – И где ж сей эликсир пребывает?
Дохтуров молчал.
– Темните, – заключил полковник. – Не хотите правды сказать. Или вовсе меня за нос водите. Но знайте: лучше вам тогда и на свет не родиться, право слово.
– Я могу взять лауданум обратно, только если вы меня отпустите, – угрюмо сказал Павел Романович. – А запрете в холодной – тогда, скорее всего, лишусь его навсегда.
– Мы привезем его сами. Скажите, где он? В чем заключено ваше средство? Бутылка, фляга, бочонок? Ну, что вы молчите?
Немыслимая, глупейшая ситуация.
Нужно ответить: «Лауданум содержится в жилах живого кота. Я отдал кота проститутке и отослал к пилоту Миллеру, потому что это был единственный человек, которому я доверял. Теперь Миллер мертв, проститутка исчезла, и я не имею ни малейшего представления, где она может быть».
Все это – сущая правда, но звучать будет – как горячечный бред. Кстати, окажись Павел Романович на месте полковника, то и сам бы пребывал нынче в большом затруднении. Неподготовленному человеку в такое трудно поверить, а разобраться – тем более.
– А может, – проговорил полковник, и в глазах его загорелись искры, – вы просто хотите продать свой эликсир подороже? Оттого и сошлись с Дарьей Ложкиной. У нее-то связи обширные, вполне может вас вывести на настоящего покупателя. Что, в яблочко?
– Если вы так говорите, значит, верите, что лауданум действительно существует, – хрипло сказал Павел Романович. – Тогда почему не поверить и остальному? Да, мадам Дорис должна свести меня с покупателем. Это правда. Но покупатель – Советы. Ясно? И платить они должны совсем не деньгами.
– А чем же?
Тут уж выхода не оставалось, и воленс-ноленс Павел Романович рассказал о своем проекте.
Когда он закончил, Карвасаров поглядел на него сочувственно:
– Одно из двух, – заключил полковник. – Вы либо сумасшедший, либо святой. Третьего не дано.
– Думайте, как хотите. Теперь вы знаете все. И решать теперь вам.
Дохтуров испытал вполне понятное, хотя и отчасти постыдное облегчение. Ответственность за проект, которую он так долго нес один, впервые перестала быть исключительно его делом.
– А что тут решать? – сказал полковник, вдребезги разбивая эти надежды. – Ничего на самом деле не изменилось. И вам по-прежнему самое место в тюрьме, под охраной. Сношения с комиссарами без вашего чертова средства все равно ничего не дадут. Ровным счетом. Так что посидите в кутузке, а мы тут пока поработаем. Найти эту вашу Софи́ труда особого не составит. Куда ей деваться?
– В тюрьму так в тюрьму, – Павел Романович сделался бледен, однако говорил совершенно спокойно. – Об одном прошу: разрешите съездить на квартиру, взять вещи. И… попрощаться. Под честное слово.
Полковник фыркнул:
– «Под честное слово»! Вы, доктор, будто дитя. Но… будь по-вашему. Езжайте. Только недолго. И под надзором, конечно. С вами будет агент.

* * *

Когда подъезжали к дому Васиной, у Павла Романовича мелькнула вдруг мысль, что все напрасно – никого в квартире горе-милиционера Сырцова нет. Или хуже того: нет никого живого . А что? Ведь расправился же кто-то с пилотом.
Не без трепета взялся Дохтуров за ручку двери и даже чуть-чуть помедлил. Но тут незваный спутник, плотный господин в котелке и с подкрученными усами – словом, типичный «гороховое пальто», – отодвинул его плечом и дернул дверь на себя:
– Пожалуйте.
В прихожую Павел Романович все-таки вошел первым. Прислушался – тихо. Странно. Анна Николаевна действительно последнее время больше молчит, но Сопов – тот обычно рта не закрывает.
В душе шевельнулись дурные предчувствия.
Дохтуров пошел по длинному и темному коридору. Почти миновал его – и вдруг услышал веселый, рассыпчатый смех.
Оставшееся расстояние преодолел едва не прыжком.
В комнате было трое. Первым доктор разглядел Сопова (тот раздобыл где-то матрас и валялся, даже не снявши сапог). Далее, на скамеечке у окна расположилась мадемуазель Дроздова – с видом самым веселым и непринужденным.
А рядышком на кровати сидела улыбающаяся Софи́.
Это было неожиданно, удивительно… И это было прекрасно!
– Ах, Павлуша! – воскликнула Софи́, увидав на пороге Дохтурова.
Павел Романович страдальчески сморщился и бросил украдкой взгляд на Дроздову. Но та смотрела как ни в чем не бывало.
– А мне Анна Николаевна все-все про тебя рассказала, – верещала без остановки Софи́.– Про все ваши напасти и приключения. Сколько ж тебе довелось пережить! А почему ты мне прежде не рассказал? Почему таился? Ужель от скромности? – Софи́ рассмеялась, причем со столь искренней веселостью, что и мадемуазель Дроздова улыбнулась. – А прежде ты мне скромником совсем не казался!
Павел Романович подумал: а ведь улыбка у Анны Николаевны вышла особенной, со значением . Что бы это значило? Невозможно представить.
– Вы что, подружились? – спросил он.
Тут уже засмеялись обе. Правда, Софи́ – капельку смущенно, а вот Дроздова – скорей победительно. Словно бы насчет Софи́ она все для себя разъяснила. В том смысле, что та (как бы ни была хороша) – лишь девка. А стало быть, и беспокоиться не о чем.
В этот момент лежавший до сих пор молча титулярный советник Сопов крякнул.
– У вас тут прямо семейная сцена, – сказал он. – Я вам, случаем, не мешаю?
Павел Романович почувствовал, что краснеет. Взял Софи́ за руку и повлек в сторону.
– Ты будто сорока, – прошипел он. – Трещишь и трещишь. Слова не даешь вставить.
– Говори, говори, миленький, – сладко улыбнулась Софи́.
– С тобой все в порядке? Как ты смогла уцелеть?
Софи́ поглядела с удивлением:
– Что значит – уцелеть? Что со мной должно было случиться?
– Ты была у Миллера, как я велел?
– Вот еще! С какой стати ехать в гости к незнакомому мужчине, который к тому ж еще и не ждет! Нет, Павлуша, раз уж исхлопотал ты мне выходной, я отправилась туда, где и следует находится молодой даме, пребывающей в одиночестве.
– И куда же? Говори, не тяни!
– К своей мамочке, вот! Она у меня прелесть, только все одна и одна. Скучает.
– А где мой кот? – спросил Павел Романович.
– Кот? Который был в шляпной картонке?
– Да, – сдерживаясь, ответил Дохтуров.
– Ах, я его забыла у мамочки! Ну ничего, я потом привезу, после.
– Ничего ты не забыла, – сказал Павел Романович, глядя Софи́ в глаза. – Ты его специально оставила. Так?
– Ты уж что-то больно строг нынче, – ответила Софи́, отстраняясь. – Подумаешь, кота позабыла!.. Что здесь такого? А хоть бы и нарочно! Он такой милый. Просто лапушка. И мамочке моей страсть как понравился. Отчего б тебе не подарить моей старушке этого котика? Получилось бы благородно. А, Павлуша? Что тебе стоит? Право, подари. Ведь мы с тобой не чужие.
– Не понимаешь, о чем просишь. – Павел Романович взял Софи́ за локоть. – Мне нужен этот кот. Немедленно. Делай что хочешь, только верни его!
При этих словах Софи́ поморщилась – наверно, Павел Романович показался ей мелочным. А может, его пальцы слишком сильно стиснули ее руку.
– Ну хорошо. Пусти. Верну я твоего ненаглядного. Да пусти же!
Она вырвалась и отступила с обиженным видом.
– Где живет твоя мать?
– Где, где… В Новом городе, на Дровяной. Не беспокойтесь, Павел Романович, я быстро обернусь. Разорюсь уж на лихача, раз вы в таком беспокойстве.
Дохтуров кивнул.
Но тут вмешался «гороховое пальто».
– Дровяная – это в «нахаловке», – сказал агент. – Никакой лихач туда не поедет. Да и не всякий ванька отважится. Там ведь проживает публика особого сорта.
– Особого?.. – переспросил Дохтуров. – В каком таком смысле?
– Известно в каком. Отпетые там людишки. Одним словом – пьянь да дрянь. Так что если какой извозчик туда и поедет, то из самых завалящих. Полдня будет кататься. Это я в том смысле, чтоб вы скоро не ожидали. А ведь засиживаться нам здесь никак невозможно – господин полковник велели доставить вас обратно как можно скорее.
И тут Павел Романович со всей отчетливостью понял: если он отпустит Софи́ одну, то, скорее всего, никогда более ее не увидит. Ни ее, ни, самое главное, кота Зигмунда. Тогда – всему конец.
Он повернулся к агенту:
– Послушайте, сделайте милость. Прокатимся на полицейской коляске. А?
«Гороховое пальто» отрицательно покачал головой.
– Понимаете, для меня это очень важно, – Павел Романович болезненно сморщился: всегда, когда приходилось просить, слова на язык подворачивались самые неубедительные. – В конце концов, я готов заплатить… у меня есть некоторая сумма, небольшая… – добавил он, понизив голос.
Агент ответом не удостоил – только презрительно изогнул бровь.
И тут вмешалась Софи́, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим:
– Если господину полицейскому не угодно взять деньги, может, он согласиться на оплату иного рода?
Агент подкрутил ус и оглядел Софи́ с ног до головы.
Павел Романович в горячке сперва и не понял, о чем толкует его новая знакомая. Но особенный  взгляд полицейского быстро прояснил ему ситуацию.
– Браво! – сказал со своего матраса Сопов. – Экая щедрость. Сколько живу – впервые вижу, чтоб кокотка да за клиента платила.
– Молчи, тюфяк! – бросила Софи́, не оборачиваясь. – Тебя ради я б и полгроша не потратила.
Анна Николаевна стояла безмолвно, отвернувшись к окну.
И Павел Романович тоже смолчал. Ему было нестерпимо стыдно.

* * *

Но ничего, стерпелось. А сперва показалось – все, остается лишь провалиться сквозь землю. Пока ехали, Павел Романович малодушно отворачивался в сторону – изображал, будто бы местностью интересуется. Хотя чего тут интересного? Трущобы – они трущобы и есть. Что в Харбине, что в столице на Лиговке.
Когда прибыли, агент, сидевший на козлах, спрыгнул первым и, придерживая за руку, помог спуститься Софи́. Павел Романович, понятное дело, остался в коляске. Был он сам себе противен до невозможности. Пара скрылась в убогом домишке, и Дохтуров приготовился ждать.
Но вдруг скрипнула входная дверь, из двери вышла Софи́. В руке она несла шляпную коробку.
Сказала просто:
– Держи.
И вновь скрылась.
Дохтуров распустил кожаный ремешок, перехлестывавший крышку, заглянул внутрь. Ничего, разумеется, не увидел – темно. Но поднимать крышку выше уже не решился.
Зигмунд же, увидев полоску света, задергался и заметался в узилище. Видно, осточертело оно ему за последнее время.
– Ничего, братец, потерпи, – прошептал Павел Романович и погладил коробку, словно это движение хоть как-то могло передаться коту. Однако удивительное создание вдруг и впрямь успокоилось. Напоследок мяукнув, Зигмунд замолчал и затих. Павел Романович с тревогой подумал – не задохся ли? Надо было навертеть загодя по бокам дырок. Потом, спохватившись, сообразил: этот  и в герметическом сосуде будет живехонек.
Завязав обратно коробку, огляделся.
По правде сказать, Дровяную улицу правильнее было б именовать Навозной. Или, по крайности, Черной.
Уму непостижимо, как здесь люди живут, подумал Павел Романович. И сам же себе ответил: а так и живут. Вот как Софи́ с матерью. Хоть и говорила она о склонности к плотским утехам, да только это, скорее, пустая бравада. Все дело вот в этом, окружающем, чудовищно грязном и нищем мирке, в котором она обитает и откуда по мере сил старается вырваться. Да только, видать, не очень-то получается – хотя гонорары у Дорис наверняка не из скудных.
Мимо пробежала стайка ребятни. Чумазой, словно чертенята. Кто-то с ходу запустил комком глины лошади в бок. Павел Романович испугался, вскинулся – а ну сейчас понесет! Но полицейская лошадка, ко всему привычная, лишь прянула ушами да печально скосила глаз.
Дохтуров плотнее обхватил свою коробку, расслабленно откинулся на сиденье. И потянулись минуты ожидания. Которые, к удивлению доктора, складывались не в предполагаемую четверть часа. Уж и целый час минул, как закрылась дверь за «гороховым пальто». Второй потянулся – а потом и этот закончился.
Улица была пустынна, но Павел Романович все равно чувствовал себя будто на углях. То, что сейчас происходило, было унизительным – и это еще самое мягкое слово.
«Ишь какой чувствительный! – вдруг издевательски произнес неслышный для посторонних голос. – Сидишь себе, и сиди! Чего тебе беспокоиться? В конце концов, эта дамочка занимается своим прямым делом. Закончат – выйдут. Куда тебе торопиться? В тюрьму ты всегда успеешь».
Но этим маневром гуттаперчевый разум только сильнее растревожил и без того воспаленную совесть.
«Она пошла с ним не по ремеслу, – беззвучно ответил Павел Романович, – и не по принуждению. По чувству – это бесспорно; а я не только не могу ответить, но даже и сколько-нибудь внятно поблагодарить не в силах».
«Почему же не в силах? – глумливо спросил разум. – А ты возьми да подари ей панацею. Вот и будете квиты».
И тут произошло следующее: едва в сознании прозвучало «панацея», как Павел Романович разом вдруг успокоился. Словно некий засов со стуком стал на свое место, мигом оградив излишне чувствительную натуру доктора от интеллигентских рефлексий.
Когда ватага малолетних нарушителей порядка промчалась обратно, он взглянул на них столь выразительно, что никто уже не решился вновь попотчевать лошадь грязью.
Время шло. Павел Романович не знал что и думать. Хотя, какие тут загадки? Все понятно. «Гороховое пальто» оказался выносливее, чем ожидалось. Впрочем, дело, скорее, в Софи́. От нее не так-то легко оторваться.
При этой мысли Павел Романович поморщился. Подумал: а что, если просто взять да уехать? Кто ему сейчас помешает?
Да нет, вздор.
Куда деваться? Ему ведь нужна Дорис. И ехать придется к ней. Полковник, разумеется, давно отбыл, но людей своих наверняка там оставил. Так что лучше ждать «гороховое пальто» здесь. И все же странно: полицейский полковник велел своему агенту обернуться быстро туда и обратно, а они застряли на пару часов, если не больше. Тот, ясное дело, что-то изобретет. Отопрется. Но все же… Исполнительность – ниже некуда. Видно, и сюда уже проникла проклятая бацилла с запада. Да чего удивительного? Харбин – не изолятор в инфекционной клинике. Напротив, сейчас он все больше напоминает клоаку, куда стекается все: и доброе, и гнилое. Впрочем, гнилого побольше – те, кто хочет бороться, сейчас на юге, с добровольцами.
«А ты сам?» – спросил прежний голос.
Но Павел Романович не стал вступать с ним в дискуссию.
«Гороховое пальто» появился, когда не только Дохтуров, но и даже ко всему привыкшая лошадь стала проявлять признаки нетерпения.
Агент вышел красный, распаренный, будто из бани, и тут же молча полез на козлы. От него явственно пахло водкой. Стегнул коня (куда сильнее, чем требовалось), и коляска понеслась прочь.
А Софи́ так и не появилась.
– Вот что, – сказал агент, когда миновали уже половину пути. – Я скажу, будто вы попытались бежать. А я вас, стало быть, изловил. Но не сразу. Договорились?
– Как хотите, – сухо ответил Павел Романович. – Только на квартире у Сырцова мы были не одни. И там видели, что мы с вами уехали вместе. Их наверняка спросят…
– Да на них мне плевать, – сказал «гороховое пальто». – Там уже наверняка наши были и всех отвели в участок. Кто их слушать-то станет? А вообще-то… – Он вдруг придержал лошадь и обернулся к Павлу Романовичу.
Некоторое время агент молча рассматривал доктора, и взгляд этот был крайне неприятным.
– Ладно, – сказал «гороховое пальто», – живи уж. Хотя по нынешним временам правильнее всего было б тебя стрельнуть. Тогда наверняка не проболтаешься. Но ты мне такую бабу сосватал, что грех тебя убивать. Живи, – повторил он. – Но если сболтнешь чего – все, конец. Удавят тебя в тюрьме – не пикнешь.
«И вправду убьет, – посмотрев в его зрачки, понял Павел Романович. – Ему это наверняка не впервой».
Но угроза оставила его совершенно равнодушным. Он даже не стал отвечать: зачем? Им внезапно овладела непонятная, ранее не испытанная апатия. Захотелось махнуть на все рукой: а ну его, как будет, так и будет. В конце концов, он всего лишь человек, и сражаться со всеми сразу: японцами, сыскной полицией, своими друзьями, в любой момент способными обернуться врагами, – было выше его сил. Ну их всех!
Мелькнула даже на миг сумасшедшая мысль: развязать картонку да и вышвырнуть кота на улицу, ко всем чертям! Но делать этого все же не стал – во-первых, помешала упомянутая вялость, а во-вторых, как раз в этот момент коляска остановилась возле веселого особняка мадам Дорис.

* * *

То, что за время его отсутствия случилось нечто экстраординарное, Павел Романович сразу сообразил. Первое, что бросилось в глаза, – слуги. В официантах не осталось следа недавней молодцеватости – рожи хмурые, и глаза прячут. А когда вошли внутрь, Дохтуров услышал в отдалении бабий вой, с причитаниями. О, эти звуки были ему знакомы – наслушался в недавнее время, пользуя селян по окрестным деревням. Потому что, увы, помочь удавалось далеко не всегда.
«По покойнику, не иначе».
Агент повел его по коридору прямо в кабинет мадам. Когда свернули за угол, вывернулся господин в котелке – словно брат-близнец «горохового пальто»:
– Куда?
– К Мирон Михайлычу, – ответил конвоировавший Дохтурова агент. – Он там?
Павел Романович был уверен, что господин в котелке ответит отрицательно, однако тот неопределенно хмыкнул и посторонился. Лицо у него приняло довольно двусмысленное выражение: будто хотел что-то сказать, да в последний момент передумал.
«Гороховое пальто» постучал, и они зашли в кабинет, по-прежнему едва освещенный.
Картина, представшая глазам Павла Романовича, была впечатляющей. Прежде всего, в кабинете не обнаружилось ни хозяйки заведения, ни ротмистра. Только полковник Карвасаров и один из его агентов. Впрочем, здесь был еще один человек – мелкий, невзрачного вида субъект с толстыми щечками-булочками. Наверняка в иное время они были свежи и налиты румянцем, но сейчас посерели и стали похожи на тесто.
А не разглядел этого человечка Павел Романович по понятной причине: тот был привязан к стулу – да, видно, не слишком крепко, в спешке, – путы ослабли и он наполовину съехал на пол.
Полковник стоял, склонившись над ним, агент – сзади.
Услышав шаги, полковник круто обернулся:
– Какого черта?! – Похоже, он не сразу узнал вошедших. А узнав, крикнул «гороховому пальто»: – Где тебя столько носило?
Но ответа дожидаться не стал (хотя тот и принялся невразумительно объяснять про неудавшийся побег Павла Романовича).
– Ладно, молчи, после, – сказал Карвасаров и, тяжело дыша, уселся за стол. А потом сказал совсем удивительное:
– Выйди-ка вон отсюда.
«Гороховое пальто» заморгал, повернулся к двери и потянул за собой Дохтурова. Но полковник удивил еще раз:
– Нет, доктора ты оставь.
Когда дверь захлопнулась, Карвасаров подпер кулаком подбородок и прикрыл глаза. Павел Романович понял, что полковник не просто устал – он потрясен и держится только за счет характера.
«Что же у них тут произошло?»
Но долго гадать на этот счет не пришлось. Полковник помолчал еще немного, не открывая глаз, а потом сказал:
– Можете радоваться. Вы оказались правы со своими предположениями.
– Что? – не понял Павел Романович.
– Все верно насчет предателя. Вот он, иуда. Полюбуйтесь.
Карвасаров открыл глаза и ткнул пальцем в скорчившегося на стуле человечка.
– Кто это?
– Секретарь департамента. Представьте, я его и привел, на должность поставил. Ведал у нас канцелярией. Все донесения и циркуляры через него. Так что был полностью в курсе всех дел, в подробностях. В общем, заварилась такая каша – не расхлебаешь…
– Как же сумели вычислить? – спросил Дохтуров, жадно разглядывая шпиона.
К некоторому разочарованию Павла Романовича, ничего демонического в облике человечка не было.
Полнейшая заурядность. И из-за такого произошли все несчастья последних дней!
– Я его не вычислял, – полковник криво усмехнулся. – Тут иначе вышло.
И он коротко, но весьма живописно обрисовал последние события.
Получалось так: хотя сам полковник в предательство у себя в сыскной поначалу не верил, все же приказал двум агентам отправиться в Кривоколенный переулок, к хлыстовскому дому. Правда, выехали те не сразу – как раз сунулся управляющий, пригласил отобедать. (Как оказалось, сунулся неспроста.) И тут полковник Карвасаров ошибся. Разрешил-таки угоститься со стола мадам Дорис, рассудив про себя, что людям, скорей всего, придется провести у хлыстовского дома черт знает сколько времени, и поесть они не сумеют. (Надо заметить, Мирон Михайлович излишним человеколюбием никогда не отличался, работников своих гонял в хвост и в гриву, не вникая в их житейские тонкости. И потому особенно удивительно, что именно теперь он дал слабину.)
Пока агенты угощались на дармовщинку, на Кривоколенный укатила другая коляска. В ней сидели Иван Дормидонтович, оба брата Свищовы да еще кучер – управляющий специально отобрал возницу покрепче.
Замыслила сей вояж мадам Дорис: ей захотелось самой найти полицейского чиновника, навещавшего хлыстовский дом с похабными целями. Резон был понятный: успешно проведенный апрош дал бы хорошие козыри. И наверняка умерил пыл начальника сыскной полиции, по всему нацелившегося заведение мадам Дорис извести на корню.
Придумано было неплохо, но непривычные к подобной работе исполнители завалили все дело. Предполагалось же поступить так: братья Свищовы, личности которых в хлыстовском доме были прекрасно известны, идут внутрь и высматривают чиновника. А уже после, когда утомленные свальным радением хлысты отправятся по домам, берут иудушку на выходе под локотки, кидают в коляску и доставляют к мадам. Все чинно-благородно, комар носу не подточит.
Но, оказавшись внутри, Егорка Свищов повел себя вопреки плану. Измученный французской болезнью, он взялся высматривать совсем не чиновника, а ту особу, которая наградила его постыдною хворью.
Ну и высмотрел.
К тому моменту радения были в самом разгаре, свет, понятно, еще не гасили, и, когда медведеподобный Егорка за волосы повлек верещавшую бабенку на выход, сперва никто ничего и не понял. Но уже у самого выхода младший Свищов допустил оплошность: вызверившись, смазал свою добычу по уху кулаком, сопроводив сие действо словами: «Креста на тебе нет, курва! Попомнишь теперь…» – чем и выдал себя с головой.
А после началось побоище.
Несмотря на звериную свою силу, братья в этой схватке были обречены. Хлысты взяли числом. Егорку растерзали насмерть, старшему брату выбили глаз. Да и его б уходили до смерти, не ввяжись в схватку Иван Дормидонтович вместе с кучером. Втроем кое-как отбились.
Удивительно, однако первоначальный замысел все же удался: неожиданно помог сам полицейский чиновник. Ему бы отсидеться, подождать, когда все закончится. Но, видно, со страху потерял осмотрительность. Когда толпа вылилась из молельного дома, чиновник выскользнул вместе со всеми. Драться, само собою, не стал – скинул белую хламиду, да и припустил прочь вдоль по стеночке. Но хламиду он сбросил напрасно, потому что под нею был надет форменный полицейский сюртук!
Его-то и зацепил взглядом управляющий. Кивнул кучеру – бери!.. Тот выдернул человечка, зашвырнул в коляску, где уже сидели Иван Дормидонтович и старший Свищов, зажимавший ладонью чудовищную дыру на месте левого глаза. Кучер прыгнул на козлы, ожег кнутом самых отчаянных, кинувшихся под колеса, и – понеслись.
…Теперь Егорка Свищов лежал в леднике, холодный и неподвижный. Старший его брат, напротив, метался в горячке и был вроде как не в себе. Управляющего, мадам Дорис и ротмистра по приказу полковника отвели наверх. А в кабинете хозяйки Мирон Михайлович Карвасаров оборудовал нечто вроде временного штаба.
Павел Романович с нетерпением выслушал этот рассказ. От недавней апатии доктора не осталось даже следа.
– Он признался? – жадно спросил Дохтуров, показывая на маленького человечка. – Сказал, зачем ему понадобилось… все это? Вся эта… – Тут у Павла Романовича перехватило дыхание, и он поневоле умолк.
В ответе Павел Романович не сомневался. Однако полковник сказал:
– Нет.
Дохтуров аж подскочил.
– Как?! – В сознании мгновенно пронеслись возможные варианты. Первым (и наиболее вероятным) был следующий: все это чудовищная ошибка, совпадение.
Полковник эту мысль угадал и потому поправился:
– Не признался, однако виновен. Бесспорно.
– Но как вы узнали?..
– Пойдемте.
Оставив связанного секретаря на попечении агента, полковник вышел в коридор. Павел Романович – следом. Прошли мимо двух «гороховых пальто», вышли в зал. Карвасаров уселся за первый же столик. Дохтуров устроился напротив. Он уже понял, что услышит сейчас нечто весьма важное. И не ошибся.
– Секретарь (кстати, зовут его Поликарпом Ивановичем) не сказал ничего. Однако не потому, что невиновен. И не потому, что силен. Он как раз человек слабый (это я знал). И порочный (выяснилось только теперь). А молчит именно через свою слабость. От ужаса – что вся его упрятанная, глубоко тайная жизнь сделалась вдруг открытой.
– Я о таком парадоксе не слышал, – сказал Павел Романович. – И думаю, что это все чепуха.
– Неважно, слышали или нет. Главное, это так.
– Откуда подобная уверенность?
Это был не единственный интересующий его вопрос. Еще очень хотелось знать, отчего полковник Карвасаров затеял с ним – человеком насквозь посторонним и даже зачисленным в подозреваемые – столь откровенную беседу. Но спрашивать, конечно, не стоило. Сам пояснит, ежели сочтет нужным.
– Да все просто: мои люди съездили к нему на квартиру. Немного пошарили – и обнаружили достаточно, чтобы развеять любые сомнения. Он, мерзавец, не особенно и осторожничал. Думал, будто хитрее всех. Устроил себе в спаленке съемный подоконник, с секретом – снаружи обыкновенный, а изнутри полый. Но не пустой, совсем нет!
– Да что ж там такое было? Бумаги с японскими иероглифами?
Полковник посмотрел удивленно:
– С иероглифами? Почему? Не было там никаких иероглифов. Впрочем, кое-какие бумаги имелись. Но не слишком много.
– Так что же вы обнаружили?!
– Золото, – ровно сказал полковник. – В основном, в червонцах. Оказывается, наш секретарь более всего ценил именно их. Еще – копии документов компрометирующего содержания. И фотографии. Словом, достаточно. Кстати, есть там и еще кое-что.
Карвасаров вынул из кармана небольшой пакетик из жесткой оберточной бумаги, развернул. Вытащил из него маленький блестящий предмет и положил на стол.
– Узнаете?
Это было кольцо. Точнее, перстень. Серебряный, самодельной работы. На внешней стороне эмблема: двуглавый орел, а в когтях – крылышки и авиационный винт.
– Да, – сказал Павел Романович. – Я уже видел такой. Это знак Боевой авиагруппы.
– Верно, – полковник убрал перстень. – Перстень Миллера. Видите изнутри гравировку? Теперь понятно, кто застрелил аса. Боюсь, вы стали невольной причиной его гибели. Каким-то образом секретарь узнал, что вы, несмотря ни на что, живы, и ликвидировал единственного свидетеля, который мог указать на него прямо.
Павел Романович некоторое время потрясенно молчал. Потом сказал:
– Но перстень… это же улика! Зачем он ее оставил?
– Жадность, – ответил Карвасаров. – И ничего более. Но это пока только теория. Не сомневаюсь, когда к моему Поликушке вернется дар речи, он поведает о множестве интересных вещей.
– Жаль, что пока он молчит. Потом вы его увезете. И я, скорее всего, не узнаю, зачем он взялся вредить мне. И моим спутникам. Ведь я понимаю, что ваша откровенность носит, так сказать, временный характер.
– Секретарь останется здесь, – ответил полковник. – Я не могу везти его в управление.
Павлу Романовичу показалось, что начальник сыскной полиции отвечает механически, а сам решает внутри себя какую-то сложную задачу. И эта задача самым непосредственным образом касается его, Павла Романовича Дохтурова.
– Я не могу везти его в управление, – повторил Карвасаров. – Вам не нужно знать тонкостей. Могу только сказать, что я намерен выяснить насколько возможно полно, каковы масштабы измены. Но в своих стенах мне не дадут это сделать. Секретаря Поликарпа немедленно выдернут из моих рук, и более я его не увижу.
– Кто выдернет?
– Не задавайте лишних вопросов. Я и так сказал вам много. Даже чересчур. В общем, я намерен поработать здесь. Со мной люди, которым я доверяю.
«А вот и напрасно, – подумал Павел Романович. – Во всяком случае, один из „гороховых пальто“ доверия никак не заслуживает».
– Впрочем, – тут же поправился полковник, – наверняка знать это я теперь не могу. Ладно, как бы там ни было, некоторое время в моем распоряжении есть. Будем надеяться, его хватит.
– Хватит на что?
– Разобраться, каким боком вы вклеены во всю эту историю. Но без вашей помощи мне не обойтись. А провести и закончить это расследование я непременно должен, так как оно для меня последнее.
– Почему?! – искренне поразился Павел Романович, но Карвасаров лишь отмахнулся:
– Это не ваша забота. Слыхали выражение: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга»? Так это про меня нынешнего. А теперь, уважаемый доктор, я попрошу еще раз пересказать мне всю вашу историю. И как можно подробней.
Они просидели долго. Несколько раз мелькали в глубине коридора малиновые рубахи официантов, но выйти в зал никто не решился. Да, в общем, и незачем было: заведение не работало, кого обслуживать?
Как ни старался Павел Романович вспомнить что-либо существенное, способное пролить свет на всю эту запутанную, грязную и весьма кровавую историю, но так ничего и не вышло.
– Нет, не получается, – сказал наконец Карвасаров. – Тупик. Пойду, поговорю с Поликарпом. Может, разум к нему вернулся. Но это уже моя работа, – добавил он, заметив движение Дохтурова, – вы оставайтесь здесь.
Павел Романович молча кивнул. Ему случалось и прежде проигрывать. Он подумал: все равно никакой опыт не в силах сделать вкус поражения менее горьким.
Полковник поднялся.
– Послушайте, – сказал вдруг Павел Романович. – Вы говорили о каких-то фотографических карточках, найденных в тайнике. Не мог бы я на них посмотреть?
Полковник вытащил из внутреннего кармана конверт.
– Извольте, – сказал он со странною интонацией.
Ее смысл проявился сразу, едва Павел Романович открыл конверт: внутри были многочисленные фотографические снимки, запечатлевшие разнокалиберных обнаженных девиц. В основном снимки были на дрянной бумаге и скверного качества.
– Это такое увлечение у моего Поликарпа, – пояснил полковник. – Англичанин бы сказал: hobby.
Павел Романович рассеянно перебирал снимки.
– Хотите, я вам их оставлю, – сказал Карвасаров. – Вернете после.
– Нет-нет, забирайте, – испугался Павел Романович.
Он хотел сложить карточки обратно в конверт, но те не лезли. Он нажал сильнее – и тут конверт лопнул. Снимки веером рассыпались по столу.
Дохтуров принялся сгребать их ладонью – и вдруг замер.
На одной из фотографий была не одна девка, а две. И мало того – в компании с неким господином благообразной, хотя и строгой наружности. Которая, кстати, совсем не вязалась с блудливыми мордашками прелестниц.
– Кто это? – спросил Павел Романович.
– Не знаю, – сказал полковник. – Это имеет значение?
– Да. Имеет. И, полагаю, немалое.
– Вы что, знаете этого господина?
Павел Романович кивнул:
– Знаю. Это четвертый.
– Кто-кто? – переспросил Карвасаров, мгновенно весь подобравшись.
– Четвертый участник нашей компании, уцелевший после побоища в «Метрополе». Имя-отчества не припомню, а фамилию могу назвать: Ртищев. Генерал. Здесь он, правда, изображен в статском.
– Ртищев? Хм… Ртищев…
Полковник повертел карточку, отложил в сторону:
– Нет, не помню такого. Вы говорили, он сгинул в тайге?
– Не я, – поправил Павел Романович. – Это слова Клавдия Симеоновича Сопова. После парохода наши пути разделились: я оказался с ротмистром, а Сопов – с генералом Ртищевым.
– Хрен редьки не слаще, – заметил полковник. – И этому генералу зачем-то вздумалось палить Сопову в спину?
– Да. Опять же с его слов.
– Любопытно. А что, генерал о себе ничего не рассказывал?
Павел Романович пожал плечами:
– Не помню. Нет как будто. Он был не очень-то разговорчив. Впрочем, тот же Сопов пересказал историю, будто бы сообщенную ему генералом. По ней выходит, что Ртищев ранее служил по дипломатической линии. И однажды даже предотвратил международный конфликт.
– Вот как? Это каким же образом?
– Случилось ему оказаться на крейсере, где командиром был его товарищ, да к тому же великий князь. Крейсер тот стоял на рейде в порту Монте-Карло. Командир сошел на берег, в казино проигрался в пух, а вдобавок растратил корабельную кассу. Чтобы вернуть проигранное, приказал навести главный калибр на казино и послал ультиматум: либо деньги назад, либо залп.
– Ага! И что дальше?
– Деньги вернули. А Ртищев по своей линии сумел замять это дело. Или так повернуть, что раздувать не стали.
– Вот оно как… – Карвасаров задумался. Потом спросил: – А вам самому ничего в этой истории странным не показалось?
– Я не силен в такого рода делах.
– И все же: пехотный офицер спасает великого князя. Вам не кажется это… странным?
– Пожалуй.
– Так вот, – сказал Карвасаров. – Я знаю эту историю. В свое время она наделала немало шума. В печать не попала, верно, однако по нашему ведомству был циркуляр. Так вот: все было иначе. Это не командир крейсера проигрался, а его пехотный товарищ. Он в самом деле тогда служил в дипмиссии. И растратил в казино казенные деньги. А командир крейсера не свою недостачу покрывал – спасал товарища. Потому и не вышло дело наружу: великий князь все-таки. Кстати, это же обстоятельство спасло самого растратчика. Со службы не выгнали, но из Европы турнули. Помнится, сослали на Дальний Восток.
Павел Романович вскинул голову:
– Да?
– Именно. Только фамилия его вовсе не Ртищев.
– А какая?
– Забыл, – признался полковник. – Но я обязательно вспомню. Впрочем, это не так уж и важно. Существенно вот что: мой Поликарп, выходит, знаком с этим господином! И мне очень интересно, что именно их связывает. В этом, полагаю, ключ. Ну что ж, теперь есть вполне конкретные вопросы к бывшему секретарю. И мне не терпится их задать.
Полковник забрал разорванный конверт с фотографиями.
– А вы, Павел Романович, ступайте пока к своим.
– К своим?.. – не понял Дохтуров.
– Ну да. На второй этаж. К господину ротмистру, который по моему распоряжению томится наверху, вместе Дарьей Ложкиной. Она же – мадам Дорис.

* * *

Павел Романович огляделся – это были те самые комнаты.
Все осталось как прежде: боскетный зал со стенами, расписанными под живую рощу. Курительная, обитая желтым штофом, с коллекцией курительных трубок. Именно здесь их заперли тогда по приказу ротмистра. И отсюда все отправились на пароход «Самсон», еще не зная, что им предстоит.
Такое чувство, что это было очень, очень давно.
И вот они опять здесь.
Впрочем, есть и различия, даже существенные: Владимир Петрович Агранцев пребывает тут же. А не размышляет, как некогда, в отдельном кабинете над их судьбами. И мадам Дорис тоже наличествует. А вот господина Сопова нет. Так же, как и генерала Ртищева. Вместо них – бородатый управляющий. Лицо хмурое, неприветливое. И вид изрядно помятый. Что неудивительно, учитывая его недавние приключения.
Дверь позади захлопнулась, щелкнул замок. В коридоре, несомненно, остался дежурить один из агентов.
– Ну что? – воскликнула мадам Дорис.
– В каком смысле? – спросил Павел Романович.
– Бросьте представляться, доктор, – сказал ротмистр. – Вы все прекрасно понимаете. Мы заточены здесь, а вы там с господином полковником преспокойно беседуете приватным порядком. Можем мы хотя бы знать, каковы планы на будущность?
Павел Романович пожал плечами:
– И в мыслях не было что-то скрывать.
Он рассказал, что узнал. И добавил:
– Прошу заметить, Владимир Петрович: я сейчас такой же узник, как и вы. Разницы никакой.
– Да, но отчего-то он именно вас выбрал себе в конфиденты… – пробормотал ротмистр.
Далее потянулось тяжелое ожидание, прерванное лишь однажды, когда принесли ужин. Прислуживал «малиновый» официант. Он ощутимо терялся в присутствии хозяйки, ставшей арестанткой в собственном доме.
После трапезы Агранцев отправился в курительную. Когда оттуда поползли клубы табачного дыма, управляющий, Иван Дормидонтович, только выразительно крякнул, однако вслух ничего не сказал.
– Доктор, не составите мне компанию? – раздался голос ротмистра. – Табак отменный. Я знаю, вы не курите, но все же. Одному как-то пакостно. Да и что там торчать, с каблуковым человеком в компании?
– Думаю, вашему великому плану сбыться не суждено, – сказал Агранцев, когда Павел Романович уселся напротив.
– Почему? Совсем недавно у вас было иное мнение.
– Теперь оно изменилось.
– Вот как? – Дохтурова покоробила нарочитая небрежность тона ротмистра. – В таком случае, отчего…
Но их разговору было не суждено продолжиться. В коридоре раздались шаги, заскрипел ключ в замке. Дверь распахнулась, и на пороге несколько театрально появился полковник Карвасаров.
– Павел Романович! – позвал он с порога. – Выйдите сюда, будьте любезны.
По лицу его, и в особенности по голосу Дохтуров понял, что начальник сыскной полиции собирается сообщить нечто особенное. К тому же не агента прислал – сам пришел. Видно, от нетерпения.
Ротмистр все это также сообразил в секунду.
– Извините, господин полковник, но уже форменное хамство выходит, – сказал он. – В конце концов, просто неблагородно.
– Что такое? – набычился Карвасаров.
– А то, что я имею не меньшие, чем доктор, резоны получать сведения, касающиеся меня самым непосредственным образом.
Некоторое время Карвасаров тяжело размышлял.
– Черт с вами, – сказал он. – Пойдемте оба со мной. – Он быстро вскинул взгляд: – А вы, мадам, здесь посидите. Вместе со своим бородатым служителем.

* * *

– В общем, признался он, – сказал Карвасаров.
– Вошел-таки в разум? – с надеждой спросил Павел Романович.
– Может, и не выходил вовсе. Так, лицедейство одно, – проговорил полковник, противореча сам себе. Но Дохтуров на это внимания обращать не стал – не до пустяков. – Сперва дурить пробовал, – продолжал Карвасаров. – Ну да у меня особо не поюродствуешь. Да и агент мой допросное дело знает. В общем, выжали из него историйку. Однако и фрукт оказался мой Поликушка! Иной сочинитель с его слов целый роман бы состряпал. Ну, в крайнем случае, повесть. Словом, он как есть предатель. Однако не сам по себе действовал. Я и то удивлялся: как это все сорганизовал? Совсем на него непохоже. В тихом омуте, конечно, всякое бывает… Но Поликарп вечно был трусоват, а главное – без фантазии. И опыту житейского мало. В общем, на самостоятельного злодея не тянул. Ну а теперь прояснилось: он таковым и не был.
– И кто ж его совратил? – развязно спросил Агранцев.
– Вы, господин ротмистр, извольте не перебивать. Желаете слушать – слушайте, нет – возвращайтесь на второй этаж, в компанию к Ложкиной.
Агранцев на сей реприманд ничего не ответил. Закинул ногу на ногу, сцепил на колене пальцы.
– По этому делу – я имею в виду «Метрополь» – у меня работали двое, – говорил полковник. – Чиновник для поручений Грач и еще один, начинающий. Звали его – Вердарский Петр Александрович.
– Звали? – не удержался Дохтуров.
– Да. Ныне в живых ни того, ни другого. Если б один сгинул, еще можно было думать на стечение обстоятельств. Но двое сразу – тут всякому ясно, что дело нечисто. Несомненно, успели они что-то вызнать. Нечто такое, через что злоумышленники никак не могли их оставить в живых. Да только вопрос: что именно?
Полковник вопросительно посмотрел на сидевших перед ним, словно ожидал услышать правильный ответ. Не дождавшись, он продолжил:
– К этим двоим мы еще вернемся. А с секретарем дело было так. В конце прошлого года познакомился он с неким представительным господином, отрекомендовавшимся отставным генералом. Знакомство было случайным, пустяковым, но для моего Поликарпа весьма и весьма лестным. Как же, его превосходительство соизволил обратить внимание на скромного чиновничка!
И потому, когда генерал поинтересовался, чем занимается мой Поликушка, тот распушил хвост. Дескать, пребывает на ответственнейшем посту и очень ценим начальством, а потому допущен ко многим важным служебным секретам. И не пришло, дураку, в голову, что ни при каких обстоятельствах не мог полицейский письмоводитель заинтересовать своею особой армейского генерала. Если только у того не имелось определенной и своекорыстной цели.
А между тем генерал взял да и пригласил его в ресторан. Через день – снова. И еще. Да и не в какие-нибудь, а самые что ни есть дорогие: «Palace de Paris», «Меркурий». Яства, каковых несчастный Поликарп в жизни не пробовал. Шикарная публика. Ну и, конечно, женщины. Тут ведь как: человек слаб, а грех сладок. В общем, закружилась бедная секретарская голова. Дамы его и сгубили. Он ведь с младых лет не слишком был привечаем прекрасным-то полом. (Чему тут причина, сказать не берусь.) Через это, натурально, страдал.
И вдруг все волшебным образом переменилось! На него стали обращать внимание. Смеяться его шуткам. Искать внимания. И – что главное для Поликашки – в интимности перестали отказывать.
А отставной генерал все подбадривал: так и нужно! Иначе что твоя жизнь? Просиживать портки в присутствии? Так это и не жизнь вовсе. Так, недоразумение… Вскоре же он объяснил наглядно злополучному секретарю, что такое настоящая жизнь. И начал с фотографических карточек, которые вы, доктор, недавно у меня видели. Точнее, с той самой, где известная вам персона запечатлена с двумя куколками. Это было сделано для наглядности. И ресторанных гетер Поликашке стало уж недостаточно, пустился он во все тяжкие. Забегая вперед, скажу – к хлыстам тоже попал с генеральской протекции. У того были удивительно широкие связи.
Известно – коготок увяз, всей птичке пропасть. Заагентурил генерал Поликарпа железно. Секретарь и сам не заметил, как стал докладывать генералу секретные сведения, о которых должен был забывать, переступив порог управления. Сперва передавал на словах, после стал делать списки с некоторых документов.
Но это было так, можно сказать, эпизодически. А недавно нашлась для Поликарпа настоящая работенка. Вы, верно, догадываетесь, с чем это связалось по времени?
– Полагаю, с пожаром в гостинице, – ротмистр выжидающе посмотрел на полковника.
Тот поморщился:
– Нет. Это событие недавнее. Скажите, доктор, – он повернулся к Дохтурову, – вы когда появились в Харбине?
– Тому назад несколько месяцев.
– Вот тогда и заработал мой Поликушка в полную силу. Освещал для генерала отчетность по попавшим под негласный контроль. Особенно интересовался тот, нет ли среди них врачей. Так что, Павел Романович, вас тут давно ждали. Но, похоже, не знали в лицо. Кстати, Поликарп сообщил, что за неделю до пожара его патрон перестал с ним общаться вживую. Сносились исключительно записками, и передавал их китайский мальчишка.
– По-моему, я этого мальчишку знаю… – проговорил Павел Романович. – Только это на самом деле никакой не ребенок. Именно он пытался убить меня в доме на Оранжерейной.
– Вы правы. Кстати, наш секретарь (теперь уже бывший) уверяет, что не знал ни смысла, ни целей поступавших ему заданий. Да и где ему разобраться, с его-то умишком…
– А что было дальше? – спросил Павел Романович. – Но прежде скажите: патрон вашего Поликарпа – это и есть генерал Ртищев?
– Он рекомендовался иначе. Однако вы сами опознали его на карточке. Значит, так все и есть.
– Но каковы цели?
– Этого Поликарп не сказал, – ответил полковник. – Он ведь был инструментом. Зато поведал, по какой причине погибли Грач и Вердарский.
– Полагаю, он сам приложил к этому руку, – проговорил ротмистр.
– Именно так. Вердарский погиб потому, что он видел в Модягоу, куда он поехал по моему заданию, некоего китайчонка, густо разрисованного татуировкой. Все произошло случайно – одежду с него сдернули в уличной драке, и Вердарский стал невольным свидетелем. Он и сам не понял значения того, что увидел. Однако же упомянул в рапорте. Секретарь, этот рапорт читавший, сообщил своему патрону. Результат нам известен.
Кстати, почти одновременно с Вердарским был устранен некий уголовник Чимша, с которым мой работник сошелся как-то уж чересчур тесно.
– Но это все чушь! – вдруг крикнул Агранцев.
Карвасаров прищурился:
– Что вы хотите сказать?
– Да про вашего фальшивого Поликарпа! Как так он ничего не знал? Тоже мне, нашли инструмент. Все он прекраснейшим образом ведал. Ведь рапорт от этого Вернадского…
– Вердарского, – поправил его Карвасаров.
– Да один черт! Этот рапорт поступил тогда, когда мы все по тайге шлялись. И генерал Ртищев тоже – а вы ведь его имеете в виду под словом «патрон»? В таком случае никаких указаний секретарю он отдавать не мог! Снестись с ним он мог лишь по беспроволочному телеграфу. А такого средь маньчжурских сопок взять ему было негде. И потому получается, что этот мерзавец (я имею в виду Поликарпа) действовал самостоятельно. И, думаю, совершенно осмысленно.
Карвасаров помолчал какое-то время. Потом ответил:
– Я бы с вами мог согласиться, если б не одно обстоятельство.
– Какое же?
– Вы исходите из посылки, будто генерал (станем условно считать, то был именно Ртищев) действовал самостоятельно. Но кто сказал, что это действительно так? Я склонен считать, что у него имелись свои вдохновители.
– Кто именно? – встрепенулся Агранцев.
– А вот это уже вне моей компетенции. Сим вопросом пускай занимается контрразведка. А мое расследование закончено.
– Как так?! – Павел Романович подался вперед. – Но ведь еще ничего не ясно!
– Мне ясно. Мое дело – розыск виновных в событиях в «Метрополе». Они установлены.
– И кто это?
– Генерал Ртищев. А также его подручные: китаец Син Ли Мин, служивший там клерком, и его расписной приятель, выдававший себя за ребенка. Я выяснил имя: его звали Ю-ю, он служил на побегушках в заведении, где мы сейчас и находимся. Его привела здешняя прачка, назвав своим братом.
– Это еще предстоит выяснить! – воскликнул Павел Романович.
Полковник покачал головой:
– Вовсе нет. Все они мертвы: и Ли Мин, и Ю-ю. И ваш генерал – тоже.
– Ну, этого-то мертвым никто не видал, – заявил ротмистр.
– Вы просто не знаете, что такое тайга, – сказал ему Карвасаров. – В противном случае не делали б таких заявлений. В любом случае, дискутировать не собираюсь. Итог: фигуранты по делу установлены. Все они мертвы.
– А мотивы? – проговорил Павел Романович, который никак не мог поверить, что все кончено. – Как быть с мотивами?
– Этим пусть занимается следователь. Наверняка контрразведка подберет подходящего. Я могу лишь с большой долей уверенности сказать, что охотились, доктор, на вас. Но – личности не знали. И потому вырезали всех.
– А генерал? – Дохтурову казалось, что пол под ногами шатается. – Ведь он тоже был в той гостинице. Вполне мог сам погибнуть!
– Вряд ли. По всему, это опытный человек. И умеющий казаться не тем, кто он есть. Думаю, он там был, чтобы присмотреть , как пройдет акция. Потому и появился позже. Вас, доктор, спас случай. Как и господина ротмистра с этим, третьим, титулярным советником Соповым. Как его по имени-отчеству? Никак не запомню.
– Клавдий Симеонович, – потерянно сказал Дохтуров.
– Вот-вот. Словом, господа, дело закончено. Вижу, вы оба изрядно фраппированы столь быстрым исходом. Ну, что тут сказать? Vae victis, как говорили древние римляне. Радуйтесь, что побежденными оказались не вы.
– Пожалуй, вы правы, – ротмистр поднялся со своего места. – Но что вы намерены предпринять относительно нас?
– Вопрос вопросов, – Карвасаров неприятно усмехнулся. – Что ж я могу предпринять, кроме как передать вас всех в руки следствия?
– Я так и знал, – ротмистр щелкнул пальцами и повернулся к Павлу Романовичу: – Доктор, вся эта драма имела одну цель: свалить нас с плеч. И предоставить заботам чужого ведомства. Экая, право, тухлятина!
Павел Романович подумал, что сейчас полковник вспылит. Или даже перейдет к насильственным действиям. Что, кстати, будет очень удачно, потому как даст шанс благополучно сбежать. Чего проще: оглушить, а потом – в коридор. С агентами разобраться по очереди. Да и не ожидают они нападения. Полковник, правда, выглядит крепким, но их двое, а он один…
В общем, мысли приняли опасное направление, однако развернуться они не успели.
Полковник Карвасаров сказал:
– Все это глупости, ротмистр. Вы плохо разбираетесь в людях. Я действительно должен вас задержать, однако не стану этого делать.
– Но почему? – хором спросили ротмистр и Дохтуров.
– Из-за вашего плана, – Карвасаров ткнул пальцем доктору в грудь. – Я в него не верю, но… чем черт не шутит! А вдруг выгорит? Тогда я буду знать, что жил не напрасно. Прошу извинить за пафос, – тут же поправился он. – Я, должно быть, устал.
– Что, действительно отпускаете? – спросил недоверчиво ротмистр. – И мы можем идти куда захотим?
– Вы – да, – Карвасаров махнул рукой. – А вас, Павел Романович, попрошу задержаться. Всего на пару минут.
Когда остались одни, полковник спросил:
– Признайтесь, Павел Романович, страшно?
– Страшно.
Карвасаров немного помолчал.
– Думаю, вы не поняли, – проговорил он. – Нам сейчас всем страшно: время такое. Но у вас особенная ситуация. Вот вы мне сказали давеча, что отправили комиссарам пробу вашего снадобья. Якобы для экспертизы. Цель имеете самую благородную, однако на деле что? Не получится ли так – вместо того чтоб расплавить вражеский меч, вы его, наоборот, закалите?
Отправлять комиссарам средство, способное их сделать неуязвимыми, – опаснейшая затея. Да и вообще… Судите сами: про эту свою панацею вы знаете крайне мало. Что это за черт за такой? Долговременных наблюдений нет, и отдаленных последствий от употребления никто не представляет. Скажите, я прав или в чем-то ошибся?
– Нет, не ошиблись. Все верно.
– И еще. Как бы это половчей сформулировать… Мне так представляется, что панацея – это не микстура от кашля. Скорее, явление природы. Стихия! Но ведь и революция – стихия тоже. Не получится, что вы своим вмешательством привьете неуязвимость самой их идее? Или сделаете ее очень живучей. А? Вы меня понимаете?
– Понимаю, – сказал Павел Романович. – Возможно, вы правы. Не исключаю. Но все равно от своего плана не отступлюсь. У меня, знаете ли, имеется принцип: стоять до конца, даже если дело определенно проиграно. Сей принцип меня выручал не раз. Надеюсь, не изменит и впредь. И вот еще: по моим расчетам, пробной, так сказать, дозы лауданума хватит ненадолго. Сравнительно ненадолго. Лет пять, максимум шесть. То есть к началу двадцать четвертого года действие его полностью прекратится.
– Пять лет – срок немалый, – сказал Карвасаров.
Возникла пауза. Полковник молчал, Павлу Романовичу говорить также не хотелось.
– Ладно, как знаете, – Карвасаров встал. – В любом случае, желаю успеха. И… храни вас Господь!
Уже в дверях он вдруг добавил:
– Кстати, забыл сказать: ваш генерал Ртищев был неплохим актером. Поликарп видел его перед самым пожаром, выходящим из «Метрополя». Говорит – еле узнал. Поседел, постарел, будто пеплом присыпался. А ведь выглядел куда лучше. И даже говорок сделался дребезжащим. Непростой господин… ну, теперь не моя забота.

* * *

– О чем вы задумались, доктор? – спросил вдруг Агранцев.
– Так…
– Я вот к чему: не сходить ли нам в ресторан?
– Простите?
– Да что тут неясного? Отужинать предлагаю, – досадливо сказал ротмистр. – Время-то позднее. Иль у вас планы иные?
Разумеется, у Дохтурова были совершенно иные планы. Четверть часа назад они покинули дом мадам Дорис, сговорившись с ней о дальнейшем. Павел Романович сказал, что оставаться в Харбине более не намерен и отправляется в Екатеринбург. Поселится там инкогнито и станет ждать известий от мадам. Когда (и если!) от комиссаров будет получен благоприятный ответ, та немедленно ему сообщит телеграфом. И тогда панацея будете передана большевистским вождям. Но не ранее, чем Павел Романович убедится, что государь и наследник (прежде всего они) безопасно покинут Екатеринбург и достигнут Англии. Не ранее!
Таков был план.
Дохтуров прекрасно понимал, что этот прожект справедливее назвать авантюрой. Даже Дюма не рискнул бы писать роман, вооружившись столь сомнительной фабулой.
Но все-таки шанс имелся.
Если судьбе было угодно, чтоб Павел Романович Дохтуров, никому не известный лекарь, разгадал тайну, над которой веками бились люди, превосходившие его во многом, – то отчего бы не допустить, что та же судьба проведет невредимым и через прочие испытания? Вполне вероятно. И лучшее, что можно сделать теперь, – оставаться верным своему плану.
Вот так и поступим.
Веселый дом они покинули в коляске, предоставленной самой мадам. На козлах сидел неразговорчивый кучер (возможно, тот самый, что принимал участие в недавнем побоище у хлыстов). Направлялись они на квартиру к Сырцову, где их должны были ждать Анна Николаевна и Сопов. Полковник Карвасаров сказал, что никого из них он не трогал, – тут «гороховое пальто» сильно ошибся. Впрочем, как выяснилось, он вообще ошибался во многом.
На квартире Павел Романович собирался отдохнуть до утра, а на следующий день отправиться на вокзал. Ротмистр отговаривал, убеждая, что путешествовать с котом, да еще упрятанным в шляпную коробку, – истинное безумие. Правильнее, по словам ротмистра, было бы оставить кота здесь, в Харбине, под его, Владимира Петровича Агранцева, личную ответственность. Когда понадобится, ротмистр брался доставить «сосуд бесценный» в Екатеринбург незамедлительно.
Дохтуров слушал эти речи со смешанным чувством. Чего именно добивается ротмистр? Действительно хочет помочь? Но в таком случае должен понимать, что предлагаемый им порядок действий еще более сложен – а, значит, и менее исполним. Или просто собирается завладеть панацеей, а разговоры – лишь отвлекающий маневр?
Последнее казалось более вероятным.
В итоге Дохтуров сказал:
– Планы иные, но в ресторан, пожалуй, пойдем. Правда, ужин будет скромным.
Ротмистр поморщился:
– Не воображайте, будто я – ваш бедный родственник.
– Тогда куда?
Остановились на «Вилле Родэ». Кучер подвез их к дверям и немедленно укатил.
Свободных столиков было немного, и все возле оркестра. Ротмистр пошептался с метрдотелем, и вдруг обнаружился еще один, якобы забронированный, в дальнем углу, наполовину скрытый пышною пальмой в бочке. Сперва было тихо, потом заиграла музыка. Оркестр оказался венгерским, и весьма неплохим.
Вновь подошел метрдотель, за его спиной неслышно встали двое официантов. Ротмистр сделал заказ. Метрдотель вежливо кивал, ничего не записывая. Потом подал короткий знак – и официанты, словно бесплотные духи, исчезли – чтобы сейчас же вновь появиться, мгновенно сервировав столик.
В серебряных судках лежали громадные омары; масляно светилась семга, нарезанная исключительно умелой рукой – не толсто и не тонко, а именно так, как следует, обрамленная пучками свежей петрушки. Рядом плавилась янтарного цвета икра. Тут же – водки, коньяк, старка.
На шляпную коробку, которую доктор бережно поставил на пол возле себя, никто не обратил внимания. Зигмунд пока вел себя тихо.
– Боже, как долго я был лишен всего этого! – простонал ротмистр.
Он щурился, ему было хорошо. Он и сам сейчас походил на кота, после долгого воздержания добравшегося, наконец, до сметаны.
– Не знал, что вы богаты, как Крез, – сказал Павел Романович. – Как сохранили зажиточность после таежных скитаний?
– Что сохранять-то? У меня с собой и не было почти ничего. Так, пустяки. А ценности держу у доверенного лица.
– Кажется, я знаю, кто это. Дарья Ложкина, она же мадам Дорис. Верно?
Ротмистр закурил и выдохнул дым к потолку:
– Может быть. Что вам за дело?
– Это верно, – поправился Павел Романович. – Прошу извинить.
Ротмистр не ответил. Он выпил старки, закусил и выпил еще. С удовольствием оглядел зал.
Дохтуров тоже посмотрел по сторонам.
Публика здесь была пестрой, но преобладали военные. В основном, молодежь. Правда, виду довольно странного. В столице, и в мирное время, многих наверняка бы забрал патруль. Копны длинных волос, странно сидевшая, крикливая форма с немыслимыми шевронами и значками. Визгливые голоса, громкий нарочитый смех… И – женщины, под стать своим кавалерам.
– А знаете, – сказал ротмистр, – мы с вами можем гордиться. Вот из этих господ формируется сила, которая свернет шею большевикам. И обойдется она, заметьте, без панацеи. Так что мы – свидетели самой Истории.
Дохтуров покачал головой:
– Не думаю. Я знаю, что собой представляет сей материал, из которого состоит офицерство военного времени. Пришедшее на смену кадровому. Оно распущено революцией не менее красных, только на свой лад. Эти разболтанные господа не способны восстановить государство. Впрочем, все это вы должны знать куда лучше меня, так что ваша экзальтированность непонятна.
Агранцев прищурился:
– Я-то знаю. Но выводы имею другие. А на чем вы стоите?
– На собственных наблюдениях. По-моему, те, кто хочет бороться, – те нынче не здесь.
– А где же? У атамана?
– Хотя бы. Или на Дону. Или у адмирала. Но таких мало. Потому что жить не по средствам, в презрении к закону и руководясь лишь своими желаниями (большей частью, самыми низменными), куда приятнее, чем быть в строю, ежечасно рискуя жизнью. Мне думается, господа, собравшиеся теперь в ресторанах, – вовсе не монархисты, а скорее… белобольшевики. Та же нетерпимость к чужому мнению, та же забывчивость к присяге и долгу. Психология у них комиссарская. Желают власти, желают должностей и чинов. А бороться на фронте предоставляют юнкерам и тем немногим из старого офицерства, у кого еще сохранилась совесть.
– Ого! Не слишком ли круто? Это ведь камень в мой огород!
Павел Романович ничего не ответил.
– Меня всегда забавляло, когда статские брались судить о военных делах, – сказал ротмистр. – Но это ладно. Однако ж неужели вам не приходило на ум, что династия свое отжила? Стала обузой? Мне вот доводилось читать у Толстого по этому поводу. Как верно! И насчет наших бородатых рясоносцев в золоте и парче – тоже все правильно! Нет Бога в их храмах, одна лишь обрядность. Да и та не по душе, а по службе – стало быть, ради денег.
Павел Романович с любопытством посмотрел на ротмистра. Вот уж в ком меньше всего можно было заподозрить толстовца! Чудны дела твои, Господи…
– Вам доводилось бывать в Ясной Поляне? – спросил Дохтуров.
– Нет. И что с того? Я много читал.
– А я там был. И совершенно не понимаю, отчего наш гениальный писатель воспринимается апостолом революции. Для этого нет никаких оснований, кроме наивной критики православия, да пары-тройки памфлетов, на мой взгляд, весьма неудачных. Ах, да. Еще он время от времени писал дерзкие письма царю. По-моему, Лев Николаевич очень хотел, чтобы его сослали в Сибирь. К счастью, Государь этого не сделал.
– Потому что побоялся.
– Нет. Потому что слишком уважал автора «Войны и мира».
– Это ваше субъективное мнение, – упрямо сказал ротмистр.
– Возможно. Однако я был в Ясной Поляне в день похорон Толстого. И хорошо помню, что там творилось.
– И что же?
– Один бесконечный митинг. Страстные речи против властей. При этом все как-то забыли, что хоронят писателя, который был обязан династии всем: положением, титулом и богатством. Если б Толстому приходилось и впрямь добывать хлеб насущный за плугом, его гениальные романы никогда бы не увидели свет. Так что он многое должен царю. И еще тем, кто выращивал хлеб за него. Кстати, они-то не остались в долгу. На поминках, помню, несли плакат: «Дорогой Лев Николаевич, память о вас будет вечно жить в сердцах благодарных крестьян Ясной Поляны». А спустя ровно семь лет те же «благодарные крестьяне» изгадили могилу и спалили усадьбу. Думаю, не случись революции, она бы осталась целой. Вот вам мой ответ.
Агранцев снова наполнил свою рюмку и выпил. Похоже, он несколько захмелел.
– Доктор, не стройте из себя святого. К делу революции вы тоже приложили руку.
– Имеете в виду панацею?
– Именно. Отправили комиссарам часть и собираетесь отдать все. А, собственно, по какому праву?
«Вот оно, – подумал Павел Романович. – Вот теперь-то все ясно».
Получается, поход в ресторан – ширма. Ротмистр не собирается никуда его отпускать и намерен забрать панацею. Он, скорее всего, при оружии. Хотя и с голыми руками способен на многое. Нужно непременно что-то придумать.
Но что?

* * *

В античной трагедии существовал довольно известный прием: когда герой попадал в совершенно безвыходное положение, на помощь ему приходил бог из машины – Deus ex machina. Сверху на тросах спускалась люлька, в которой герой уносился прочь. Сие означало, что великие боги забирали бесстрашного к себе на Олимп.
Нечто подобное произошло и теперь. Только не в римском амфитеатре, а в харбинском ресторане средней руки. И упомянутый бог из машины получил воплощение в облике человека, которого Дохтуров уже совсем не ожидал увидеть.
Едва Павел Романович осознал, что выхода из ситуации (в которую он попал по непростительному своему безрассудству) попросту нет, как вдруг к столику их неслышно подкатился метрдотель. Следом уверенно ступал господин в черном пальто нараспашку.
В зале было сумрачно, оркестр готовился к вечернему выступлению, и Павел Романович узнал гостя, лишь когда тот подошел вплотную.
– Господа, надеюсь, что не помешал, – полковник Карвасаров окинул их взглядом и, кажется, вполне оценил мизансцену.
– Я весьма беспокоился о вашей судьбе, – сказал он. – Особенно когда узнал, что вы изволили не на квартиру убыть, а направиться прямиком в ресторацию.
– Господин полковник, мы давно уж не дети, – сказал Агранцев.
Павел Романович пристально посмотрел на ротмистра. Если и был у того некий злой умысел, то внешне это никак не выявилось.
– Бросьте, – проговорил Карвасаров. – Не моя добрая воля – так сидеть бы вам нынче в холодной. Или вовсе в контрразведке. Но я вас отпустил не так просто.
У вас ведь есть план. И немедленного кутежа в ресторане он как-то не предусматривал. Господа, я начинаю жалеть о своем решении.
– Не было кутежа, – ответил Павел Романович. – Мы просто отужинали. Впрочем, что толковать. Не одолжите свою коляску?
Полковник зло посмотрел на него и, не отвечая, развернулся и направился к выходу.
Ротмистр отшвырнул салфетку:
– Пойдемте. А то еще и впрямь передумает.

* * *

Квартира Сырцова встретила их огнями. Свет был везде – в коридоре, прежде всегда темноватом, в прихожей и, само собой разумеется, в комнате.
– Мы вас так ждали! – закричала Анна Николаевна, и от ее улыбки мгновенно стало легче на сердце.
Даже господин Сопов, в котором Павел Романович всегда подозревал циника и мизантропа, поднявшись со своего матраса, благожелательно проговорил:
– Мы, прямо сказать, беспокоились – не приключилось ли какой морген-фри? Особенно когда сыскной агент к нам пожаловал.
– Что, агент? Когда приходил? – насторожился Павел Романович.
Выяснилось: часа два назад приехал один из «гороховых пальто» и спросил, здесь ли господа доктор и ротмистр. Весьма удивился отсутствию и немедленно убыл, не дав пояснений.
Впрочем, неясность тут же разрешил Карвасаров:
– Это я приказал. Хотел узнать, благополучно ли вы добрались. Потому и стал вас потом разыскивать. Не ожидал, что вы тут же кинетесь… в кафешантан.
Ну и ладно, подумал Павел Романович. Хорошо, что хорошо кончается.
Он нагнулся к коробке, приподнял крышку и погладил кота за ухом. Послышалось знакомое, столь близкое сердцу урчание.
За спиной послышался голос Дроздовой:
– И как он, наш красавчик? В порядке?
– В полном, – сказал Павел Романович. – Удивительное создание. Столько пришлось претерпеть…
– Ах, дайте-ка и я поглажу… – Анна Николаевна опустилась на корточки и позвала тихонько:
– Кис-кис-кис…
Она вынула Зигмунда из коробки. Взяла на руки. Кот, к внезапным ласкам обыкновенно не склонный, сейчас не противился – разнежился на руках у Дроздовой, и даже заурчал негромко.
– Господа, я вас покину, – сказала Анна Николаевна. – Зигмунд не в лучшем виде. Пойду на кухню с нашим красавцем. Покормлю…
Павел Романович проводил ее настороженным взглядом. Хотел было отправиться следом, но тут Карвасаров, перекинувший через руку свое черное, не по погоде, пальто, сказал:
– Оставляю вас, господа. Теперь вам предстоит рассчитывать лишь на себя. И насчет квартиры побеспокойтесь. Господин Сырцов найден недавно на улице. По моим данным – застрелен китайским патрулем. Так что теперь вы тут уж без всякого основания. Такие дела…
Ротмистр при этих словах хмыкнул, Сопов смолчал. (Между собой эти двое не разговаривали – видно, не забыли недавнюю ссору.)
Полковник между тем сказал своему агенту:
– Садись на коляску и возвращайся.
– А как же вы, Мирон Михайлович?
– Я пешком прогуляюсь. Отвык уже на своих-то двоих. А для моциону полезно. Ладно, нечего тут, ступай.
– Подождите, – сказал Дохтуров. – Попьем вместе чаю перед дорогой.
– Да? Ну, если остальные не возражают…
Ротмистр молча пожал плечами (что вышло совсем невежливо), а Клавдий Симеонович вдруг зачастил:
– Конечно-конечно, милости просим, так сказать, к нашему шалашу… Возьмем из хозяйских запасов. Господину Сырцову теперь уже все равно, хе-хе…
Но глаза у него не смеялись. Павел Романович, неплохо изучивший титулярного советника, без труда понял, что тот не слишком-то рад.
Через полчаса все сидели за столом. Полковник с удовольствием разглядывал Анну Николаевну. (Она к этому моменту уже вернулась и устроила Зигмунда обратно в его коробку.) Внимание Карвасарова к мадемуазель Дроздовой показалось Дохтурову несколько чрезмерным. Павел Романович невольно нахмурился, но та незаметно пожала ему кончики пальцев – дескать, все в порядке.
Она быстро сервировала стол прямо в комнате. За дополнительным стулом, правда, пришлось сходить в прихожую. Его приволок Сопов – и тут же попятился обратно.
– Вы куда? Чай остынет.
– Миль пардон, Анна Николаевна, я мигом. Зов организма.
Дроздова нахмурилась и принялась разливать из заварного чайника по стаканам.
– Господин полковник, вы и вправду увлекаетесь моционом или это какой-то хитрый прием, чтобы сбить с толку? – внезапно спросил ротмистр.
Мирон Михайлович Карвасаров удивился:
– Увлекаюсь, что здесь такого? Да и с толку мне вас сбивать незачем. Я гляжу, вы меня прямо-таки в Мефистофели записали.
В этот момент вернулся Сопов. Пристроился с уголка, потер ладошки:
– Вот мы и вместе. Я с вами буквально сроднился. Так бы и жил дальше. У вас, доктор, кстати, какие планы?
– Боюсь, нам предстоит расстаться. Я завтра же уезжаю.
Клавдий Симеонович вздохнул, покивал головой.
– Так и знал, так и знал, – запричитал он. – Очень жаль, хотя так и думал. Все мы тут, будто листья сухие, вихрем подхваченные. О-хо-хо-хо-хохонюшки, тяжело Афонюшке на чужой сторонушке… Значит, разлучаемся? А свидимся ли? Вы ведь поди все свой план претворять думаете.
– Свидимся, – успокоил его Павел Романович. – У нас ведь, помню, был уговор. Предлагаю условиться: так как знать свои адреса в нашем положении никак невозможно, связываться через мадам.
Дохтуров уловил укоризненный взгляд ротмистра. Расшифровывался он так: зачем же при посторонних?
На взгляд сей Павел Романович никак не отреагировал. Для него сейчас было чем открытее, тем спокойней. И появление полковника казалось как нельзя кстати – иначе еще неизвестно, как бы сей вечер закончился.
– Славно, – проговорила Анна Николаевна, – по-домашнему. Я, кажется, уже сто лет…
Она не договорила. Ахнув, прикрыла ладошкой рот – да так и застыла, уставившись на входную дверь.
Павел Романович обернулся: на пороге стояли двое, одетые сущими оборванцами. Один, ростом пониже, походил на убогого попрошайку, второй – на сильно пьющего дворника.
Вот только револьверов попрошайки при себе обыкновенно не держат. А у этого был, крепко сидел в ладони, и по всему чувствовалось – обращаться с оружием незнакомец прекрасно умеет.
Второй, что повыше, тоже пришел не с пустыми руками: сжимал в правой небольшую, увесистого вида дубинку.
– Ух ты… – пробормотал Сопов.
Остальные сидели молча, глядя на незваных гостей. Ротмистр сперва шевельнулся, словно намеревался предпринять что-то, но потом обратно застыл.
Павел Романович подумал, что, пожалуй, попрошайку ему уже приходилось видеть. Но где? Да на Оранжерейной! – воскликнул он мысленно. Возле дома, где погиб Грач. Ну да – тот самый безногий, на тележке! А он, оказывается, вовсе не инвалид – ловко у него получилось… А второй – тот самый, что там же дворника изображал.
Словно бы прочитав эти мысли, тот посмотрел прямо на доктора и провел по лицу жестом, каким обыкновенно стирают налипшую к лицу паутину. После чего лицо его враз изменилось. Оказалось, был он загримирован, и теперь, без пепельно-серой пудры, физиономия стала вполне узнаваемой.
Перед ними стоял генерал Ртищев.
– Ого, – сказал ротмистр. – Ваше превосходительство! Признаться, не ждали.
– Конечно, – генерал кивнул. – Иначе и быть не могло. Как поживаете, Павел Романович? – обратился он к доктору.
– Вашими молитвами.
Появление генерала возымело эффект: все были потрясены. Кроме, пожалуй, полковника Карвасарова.
– Я так понимаю, вы – четвертый из этой славной компании. Господин Ртищев, если не ошибаюсь?
Но генерал только покосился в его сторону, ничего не ответив.
– Доктор, прошу вас, передайте мне сейчас же кота, – сказал он.
При этих словах Анна Николаевна тоненько вскрикнула. Павел Романович вздрогнул, как от удара:
– Вы пришли только за этим?
– Да. И непременно его заберу, будьте уверены. А ваша судьба зависит от вашей покладистости. И присутствующих здесь – тоже.
– Кто ж этот старик с дубиной? – раздумчиво спросил Карвасаров. – Похож на спившегося Сусанина.
– Не ваше дело, – поморщился Ртищев. – И лучше вам будет помалкивать.
– Пожалуй, я его знаю, – вмешался вдруг Сопов. Прищурившись, он посмотрел на высокого старика и вдруг расплылся в улыбке: – «Кормщик»! Вот, значит, где свиделись…
– Свиделись-свиделись, – прогудел старец. – Я ж тя предупреждал об ентом. А слово-от свое держу завсегда.
Павлу Романовичу показалось, будто мир вокруг наклонился. Сперва в одну, после в другую сторону. Застучало в висках:
«Генерал… ему все известно… и этот безобразный старик с ним… откуда?!»
– Доктор, вы долго намерены сидеть истуканом? – спросил генерал.
Павел Романович тяжело поднялся, чувствуя на себе взгляды – испуганные, негодующие. Осуждают… Понятно. Но человек с револьвером имеет неоспоримую аргументацию супротив безоружного.
– Послушайте, господин генерал или как вас там, – сказал ротмистр. – Зачем вам кот? Хотите отдать его этому медведю пещерному? – Он показал на «кормщика». – Так он вас первого после того спишет в расход.
– Заткни-ка ты пасть, – прогудел старец. – Мы с генералом обо всем сговорились. Нас с ним дух-бог свел, не иначе.
– Любопытный типаж, – ни к кому конкретно не обращаясь, заметил полковник.
– Тебе, ярыжка, тоже лучше помалкивать, – буркнул старик. – С вашим братом у меня разговор короткий: шваркну по темечку – и отъедешь.
– Доктор, не испытывайте судьбу, – напряженно сказал Ртищев.
Павел Романович посмотрел на него – и обратно опустился на стул. Сказал:
– Стреляйте. Но помогать не стану.
Ртищев шевельнул запястьем. Теперь ствол револьвера смотрел уже не на доктора.
– Непременно. Однако сперва – в барышню.
При этих словах полковник Карвасаров поморщился:
– Доктор, отдайте что просят. Не берите грех на душу. Видите – он не в себе.
Но Павел Романович прекрасно понимал: генерал вовсе не сумасшедший. Исход для них всех он предусмотрел заранее. А не стреляет пока в силу простого соображения: после пальбы задерживаться в квартире опасно. Да и среди трупов искать будет сложнее. Значит, лучше потянуть время. Ах, если б полковник не отпустил своего агента!
И тут раздался грохот.
Ротмистр, сидевший до того неподвижно (он даже казался спокоен, только заметно бледен) внезапно вскочил. Стул из-под него с громыханием полетел на пол. Агранцев выдернул из кармана руку – блеснул маленький никелированный пистолет.
«Значит, все-таки при оружии…» – успел подумать Павел Романович.
И вдруг произошло неожиданное: Клавдий Симеонович Сопов, не вставая, ударил ротмистра снизу по локтю. А следом шарахнул выстрел.
Агранцев упал.
Генерал хищно посмотрел вокруг, потом его взгляд снова уперся в Дохтурова. Но Павел Романович этого не заметил – поступок Сопова его буквально потряс.
– Что вы наделали?! – крикнул он.
– Ничего особенного, – ухмыльнулся титулярный советник. Он нагнулся и подобрал пистолет ротмистра. – Я как раз чего-нибудь подобного ожидал. Потому и таился. Оказывается, не напрасно. Да там эта скотина, в шляпной коробке, – сказал он, поворачиваясь к генералу. – Я сам видел.
– Иуда!.. – змеиным шепотом произнесла Анна Николаевна. – Вы убили Агранцева!
На это Сопов лишь засмеялся:
– Ах-ах! Ну хотя бы и так? Совершенно бесполезный субъект. Одна фанаберия. Впрочем, стрелял все же не я.
– Когда ж вы успели снюхаться? – спросил Павел Романович.
Сопов вдруг перестал улыбаться.
– А нынешней ночью. Вы сами повинны, – заявил он. – Поехали к мадам без меня. Как каштаны из огня доставать – так пожалуйста, тут Сопову первое место. А панацеей делиться – обойдетесь, Клавдий Симеонович? Нет уж, господин доктор! Вы с ротмистром решили все себе заграбастать, а это несправедливо. Спасибо, генерал мне глаза открыл. Да надоумил, как вкруг пальца-то обвести. Сами, сами во всем виноваты, – заключил титулярный советник.
Между тем генерал Ртищев (скорее всего, это была ненастоящая его фамилия, но оставим уж так) двинулся в угол, поискал глазами и, безошибочно выбрав нужную коробку, взял ее одною рукой. Другая по-прежнему была занята револьвером, с которым (как только что все убедились) он умел управляться с исключительной ловкостью.
Генерал отпустил ремешок, заглянул под крышку. И, полностью удовлетворенный увиденным, победительно посмотрел на доктора:
– Вот и все.
– Все? – тихо спросил Павел Романович. – И совсем ничего взамен?
– Что вы хотите?
– Правду.
Генерал задумался:
– Хм. Ну что ж, пожалуй. Тем более… – Он не договорил, но Павел Романович и без того отлично все понял.
«Тем более что никому ничего рассказать вы не сможете», – вот что имел в виду генерал.
Ртищев сел на единственную койку, поставил рядом коробку:
– Я расскажу вам, коротко. Но достаточно, чтобы удовлетворить любопытство. Помните наш давешний разговор в заведении Дорис? В самом начале знакомства? Я тогда говорил о Счастливой Хорватии.
Павел Романович кивнул.
– Так вот, – продолжал генерал, – главного я вам не стал сообщать. Но теперь можно. Дело в том, что причина столкновения России и Японии заключалась не только в корейской концессии Безобразова. Все гораздо сложнее… и экзотичнее. Догадываетесь?
– Нет.
– Вы же человек ученый. С историей науки определенно знакомы. Так вот, в прогрессе есть интересное свойство: многие области знаний столетиями пребывают закутанные завесою тайны. Но приходит время – и открытия следуют одно за другим.
– Панацея?.. – спросил Павел Романович.
– Да. В конце прошлого века к разгадке ее почти одновременно приблизились мы и Япония. Как именно это происходило, неважно. Главное, определился район, где искать: Северная Маньчжурия. Вот вам и мотив столкновения. За обладание подобною тайной можно было отдать все, буквально. Оно и понятно: монархия становилась вечной. А это и есть главная цель каждой династии. Уступать никто не хотел. Военное столкновение было уже неизбежно. А потом произошел парадокс: во время драки как-то сама собой потерялась главная цель. Впрочем, оно и понятно: посвященных-то было немного.
– Вы, надобно полагать, в их числе? – вмешался полковник.
Павел Романович думал, что Ртищев ему отвечать не станет, однако ошибся.
– Да, – охотно подтвердил генерал.
– Позвольте полюбопытствовать, каким же боком вы сюда прилепились?
– Удовлетворю ваше полицейское любопытство. Прилепился я, как это вы сказали, по приказу сверху. С самого  верху, – с нажимом сказал генерал.
– Понятно, – Карвасаров кивнул и умолк.
– В этой кутерьме японцы нас все-таки обскакали, – продолжал Ртищев. – Они сформировали несколько поисковых отрядов и действовали по всей Маньчжурии. Одному посчастливилось найти панацею. Они буквально держали в руках то сокровище, но все же его упустили. Представьте: в последний момент в деревню, где все это происходило, врывается отряд наших драгун. Молниеносная схватка; японцы застигнуты врасплох, за что и платят полною мерой. А драгуны уходят, унося с собой панацею. Но что самое интересное – ничего об этом не знают. Даже не подозревают, совершенно.
Павел Романович вздрогнул:
– Это вы о нашем ротмистре! О столкновении со «стригунами»!
Генерал посмотрел на него с любопытством:
– Именно так. Однако я вижу, вы тоже кое-что знаете. И про девочку, единственно из всей деревни спасенную, тоже слышали?
– Да. Она умерла после.
– Вовсе нет! – Глаза генерала вспыхнули. – Она осталась жива. С тех пор прошло много лет. Война давно закончилась, но цель – главная цель – осталась! Правда, после революции у нас она была почти позабыта. А вот японцы не отступились. Они девочку разыскали (которая к тому времени стала уже взрослой) и от нее узнали, как было дело. Путь оставался один: найти драгунского офицера, командовавшего тем отрядом. По всему, панацея была у него. Но как  найти? Долгое время не имелось ответа. Сложность заключалась в том, что тот офицер давно покинул Дальний Восток и воевал на германских фронтах. Фамилия его была известна, однако реально это мало что давало. Потом удалось выяснить, что он ранен и находится на излечении в одном из сибирских госпиталей. И все.
Генерал умолк, чтобы перевести дух.
Остальные сидели молча и очень тихо, словно боялись, что он остановит рассказ. Однако этого не случилось.
– Помогла революция, – сказал Ртищев. – Офицеры покатились на восток. И тут появилась надежда, что наш герой наконец-то проявит себя. Было решено в Харбине (а миновать этот город будущим эмигрантам никак невозможно) устроить ловушку. Эта ловушка называлась «Заведение мадам Дорис».
– Не может быть, – сказал Павел Романович.
– Уверяю, все было именно так. Только сама мадам о том не догадывалась. Девушку, спасенную в свое время нашим героем-драгуном, устроили на работу – прачкой. Это было очень важно, потому что только она одна знала драгуна в лицо. Однако прачки, как известно, среди гостей не ходят. И тогда японцы под видом ее малолетнего брата пристроили туда же своего агента. Очень способного человека, умеющего необычайно много. В том числе опознавать людей по их словесному описанию. Он, кстати, вовсе не был ребенком, однако весьма на него походил.
– Ю-ю… – прошептал Павел Романович.
– Что? А, да, его звали именно так. У него, кстати, были и еще задачи, особенного  свойства. В общем, устроили засаду и принялись ждать.
– Вам повезло, – заметил Павел Романович.
– Нет. Это был точный расчет. В условиях переворота и красного террора офицерству деваться некуда. Первое – на юг, к донцам и Деникину. Второе – на восток, в Харбин. Или к красным, за паек и мнимую безопасность для семьи – чтоб не расстреляли. А наш офицер, помните, лечился в Сибири. Так что путь ему был один – в Маньчжурию. То есть – к нам. И он в самом деле появился в Харбине. Но здесь вышла некоторая неувязка. Наша прачка – ее звали Мэй – за давностью лет не могла сказать доподлинно, тот офицер объявился в их заведении или же нет. Это, конечно, проблемой не стало: ведь фамилия драгунского офицера была нам известна. Хуже другое. Китаянка, как выяснилось, не была откровенна. Оно и понятно – любить нас ей было не за что. И вот результат: Мэй утаила, в чем именно была передана панацея. Точнее – в ком . Мы ничего про кота не знали. И уж, конечно, предположить не могли, что наш офицер столько лет имеет при себе сокровище, о том даже не подозревая. Были уверены – он давным-давно использует панацею. Оттого, кстати, и ведет образ жизни рискованный, мало чего опасается и вообще пребывает, как говорится, на кураже. Вот тут и появилась сложность: допустим, изымаем мы офицера из оборота. И что далее? Как заставить его выдать панацею? Пришлось поломать голову. Но все же нашелся ответ: решено было устроить нападение на постояльцев гостиницы.
Тут сразу двух зайцев удавалось убить.
Перво-наперво, проверить, в самом ли деле офицер – тот человек, который нам нужен. Если останется невредим, выживет, значит – все правильно. Далее, появится возможность подсмотреть, где он прячет панацею.
– Для этой цели вы и командировали самого себя в «Харбинский Метрополь»? – спросил Карвасаров. И, не дожидаясь ответа, заключил: – Несомненно. Нужен вам был один человек, а угробили почти три десятка. Для маскировки. По этажу прошелся, должно быть, замечательный Ю-ю, мастер по особым заданиям. Не без помощи Син Ли Мина, который так удачно работал в той же гостинице, – закончил полковник.
Генерал внимательно на него посмотрел. Карвасаров ответил не менее сосредоточенным взглядом. Но тем и кончилось.
– Произошла накладка, – сказал Ртищев. – Офицер уцелел, потому что в гостиницу ночевать не явился. А также судьба сберегла и вас, доктор. Вместе с господином Соповым. Но это, в принципе, ничего не меняло. Идти офицеру было все равно некуда. Он и отправился прямо в заведение Дорис. Правда, мы не предвидели, что он себе соберет компанию. У Дорис состоялось новое покушение – и опять мимо. Это было уже поразительно. Мало того, я сам едва не пал его жертвой!
А наш офицер весьма сошелся с вами и Соповым. Вы правильно сообразили, что дело нечисто, и решили удрать. К счастью, я оказался своим в вашей компании и «удрал» вместе со всеми. Я полагал, что сумею проследить за вами. Но на всякий случай принял меры и подстраховался, подключив к слежке одного из своих людей в уголовной полиции. К тому же я понимал, что события в гостинице непременно повлекут полицейское расследование, а мне хотелось знать, в каком направлении оно будет вестись. Заодно подтвердил прежний приказ устранить вас всех. Расчет был прежний: владелец панацеи все равно останется жив. Но я не предполагал, что пароход будет захвачен красными. Мои помощники после приказ исполнили, но опять опоздали: вас уже не было среди пленных. И я вашу компанию потерял из виду. Сам же едва не погиб в тайге.
– Гримаса судьбы, – сказал Павел Романович. – Гнаться за сокровищем, не подозревая, что оно – рядом. С хвостом и усами, в корзинке вашего спутника. Кстати, вы читали мои рабочие записи?
– Читал, – сказал Ртищев.
– Вот, должно быть, удивились, что рядом еще один охотник за панацеей!
– Не слишком удивился. Я всегда знал, что великие открытия приходят одновременно к нескольким. Тогда, в тайге, я заметил, что со мной происходит нечто необычное. Я, как вы понимаете, далеко не молод. И вдруг обнаружился прилив сил, каких давно не было. Сперва я отнес это за счет нервного напряжения, однако потом понял, что причина в ином. А, поразмыслив, сообразил, в чем дело. Сознаюсь: тогда я решил, что панацеей овладели вы, доктор, а ротмистр остался ни с чем.
– Но в любом случае нужно было устранить свидетелей. То есть – господина Сопова, – снова вмешался Карвасаров.
При этих словах Клавдий Симеонович пошленько улыбнулся и хихикнул. Но усмешка вышла кривою.
– В тайге я вышел к деревни хлыстов, – как ни в чем не бывало продолжал Ртищев. – К той самой, куда прежде добрел господин Сопов. В том ничего удивительного – такое в лесу нередко случается. По дороге едва не утонул в Сунгари. Я с детства не обучен плаванию. И даже непременно б погиб, да помогла ваша, Павел Романович, особенная  прививка. Через нее словно второе дыхание открылось, каким-то образом выплыл. И все дальнейшие затруднения с преградами одолел. В общем, оказалось удачно: через хлыстов я узнал много интересного. Прежде всего – про вас, доктор. И утвердился в мысли, что вам тоже удалось завладеть панацеей. К тому же приобрел союзника, – тут генерал обернулся и указал на хлыста.
Старик-«кормщик» важно кивнул и огладил бороду:
– Благодарствую. Вы, скажу, очень-но сурьезный господин. Это хорошо, что дело одно делаем.
– С тем и вернулся в Харбин, – продолжил генерал. – Здесь узнал, как движется расследование. И предпринял некоторые действия, чтобы ему помешать, потому что господа полицианты опасно подобрались к действительности. Потом мне удалось разыскать вас, доктор. Я все еще пребывал в уверенности, что панацея – на кончике иглы вашего шприца. И только навестив нынешней ночью квартиру, где вы довольно опрометчиво оставили господина Сопова в одиночестве (мадемуазель не в счет), я узнал правду… насчет существа в шляпной коробке. Признаюсь, это стало откровением. Но теперь все кончено. Я забираю кота, а вам…
– А нам – счастливо оставаться? – закончил за него Павел Романович. – Неужели вы впрямь оставите нас в живых?
Но ответить генерал не успел – вновь вмешался полковник полиции.
– Это не самое интересное, – сказал он. – Тут ответ очевиден. Гораздо любопытнее то, что наш генерал опустил в своем спиче. Должно быть, из скромности. Но я могу сказать за него. Дело в том, что мне удалось посмотреть кое-что из архивов. А также снестись с бывшими сослуживцами. И теперь я знаю о виновнике инцидента в Монте-Карло немало. Вы, господа, обратили внимание: генерал говорил «мы», ни разу не уточнив, о ком, собственно, речь?
– Пожалуйста, без лекций. Теперь недосуг, – сказал Павел Романович и повернулся к упавшему ротмистру.
Но, оказалось, генерал караулил каждое движение:
– А ну стойте! – Ртищев покачал зажатым в руке револьвером.
– Послушайте, вы!.. Ему, может, еще не поздно помочь!
– Без истерик, – холодно отвечал генерал доктору. – Если панацея и впрямь хороша, помощь этому герою не требуется. А уж коли бесполезна, так и вы здесь точно бессильны.
– После известной истории в Монте-Карло ее герой, – тут Карвасаров небрежным жестом указал на Ртищева, – должен был быть немедленно изгнан со службы. Однако благодаря покровительству великого князя не только остался служить, но даже и получил немалую должность. Правда, за то пришлось заплатить изрядную цену: наш генерал (в ту пору еще подполковник) принужден был сменить фамилию, да и всю биографию. И отправился на Дальний Восток. Но, помимо строевой службы, он имел и другую задачу, секретную. Какую именно – у меня данных не было. Но теперь уже ясно. Главным его заданием был поиск панацеи. Что он и провалил со всем блеском. Надо полагать, по причине полной негодности к какой-либо серьезной работе.
Павел Романович быстро глянул на Ртищева: у рта его пролегли глубокие складки, но в остальном он оставался спокоен.
– Но это не все, – продолжал Карвасаров. – Вскоре началась война с «азиатским тигром». Вот тогда и произошло самое интересное.
– Боже! – воскликнула Анна Николаевна. – Прошу вас, говорите короче.
Но полковник лишь усмехнулся:
– В ходе кампании наш генерал действовал так удачно, что угодил в плен. Правда, содержали его почему-то отдельно от остальных. И в Россию сумел вернуться, не дожидаясь окончания войны и репатриации прочих военнопленных. Уж не секретом ли панацеи вы купили свободу, ваше превосходительство? – Карвасаров впервые напрямую обратился к генералу. И тут же добавил: – Впрочем, какая это свобода… Совершив предательство, вы вновь вернулись к прежней задаче, но уже под другим знаком. Прежде действовали для отечества, а теперь – в пользу его врага.
(Здесь полковник вновь перешел на патетический тон, что, видимо, было для него свойственно в особенные минуты.)
– Но теперь, насколько я понимаю, решили обыграть всех разом: и прежних хозяев, и новых. Взять этого милого во всех отношениях кота – и раствориться в просторах. Ищи-свищи! Что, верно? Можете не отвечать, господин Ртищев. Впрочем, не так. Ведь настоящая ваша фамилия совершенно другая.
Павел Романович чувствовал, что изрядно потерялся в столь стремительном вихре событий. Новости сыпались одна за другой, и он не успевал их осмыслить. Но главное все же становилось понятным. Однако чего добивался полковник? Ведь они теперь полностью во власти этих двух стариков!
Ответ был получен сразу.
Не докончив фразы, Карвасаров шагнул к окну и, прежде чем генерал успел воспротивиться, поднес руку ко рту. Раздался заливистый полицейский свисток – несомненно прекрасно различимый на улице, так как форточка оставалось открытой.
Спрятав свисток, Карвасаров хмуро посмотрел на Ртищева:
– Настоящая ваша фамилия…
Он не докончил. Грянул выстрел, полковника бросило к окну. Из простреленного затылка на стекло выплеснуло красным.
Ртищев тут же навел револьвер на Павла Романовича и снова спустил курок. Но вместо выстрела раздался только щелчок по капсюлю: патрон дал осечку.
«Снова бог из машины», – успел подумать Дохтуров.
Генерал хотел было стрелять снова, но вдруг передумал: подхватил коробку с котом и кинулся к выходу. За ним, не выпуская дубинки, двинулся «кормщик». А через мгновение, словно очнувшись, кинулся следом Сопов.

Глава девятая
Зеленый ковер Чарусы

Известно: в тайге самое страшное, ежели цели своей не знаешь. Тогда можно пропасть ни за грош. Другое дело – когда точно себе представляешь, что и как нужно исполнить. Это знание сил придает и мешает сбиться с пути.
Впрочем, не только это.
Когда в жилах течет кровь, в которую особое  лекарство примешено – с изумительными, небывалыми свойствами, – тогда лесная дорога тоже куда легче покажется.
Поэтому генерал Ртищев шел споро, чувствовал себя уверенно и назад не оглядывался. Да и что могло ему угрожать? Главные недруги остались в Харбине. Они, конечно, попытаются что-то придумать. Пустят по его следам полицию. Та выставит посты на вокзале, на городских трактах. Да только все это – вздор, потому что он-то идет тайгой. А тут никаких сторожей, известное дело, нету.
Кто там еще? Глупый старик, возомнивший себя «кормщиком»? Ну, пусть теперь себе правит, с пулей под сердцем. Второй, который из шпиков, тоже совсем неопасен. С ним, правда, получилось не так гладко – мерзавец опытным был, носом почуял опасность. Сперва решил в догонялки сыграть (любимое его занятие), потом, когда понял, что не уйти, попытался сойтись врукопашную. Даже исхитрился револьвер из руки выбить. Вот тут и пригодились уроки майора японской армии Иитиро Куросавы (в миру – китайского подданного Синг Ли Мина, упокой Господи его грешную душу) по рукопашному бою.
Теперь бывший титулярный советник Сопов лежит под разлапистой елью, забросанный хворостом, и смотрит вверх невидящими пустыми глазами. А тело, заметьте, при этом повернуто вниз животом, хе-хе.
В общем, все сложилось удачно. Даже кот в коробке (хорошо, не в мешке – пошутил сам с собой генерал) ведет себя очень прилично. Не орет, не гадит. Только вроде как изменился немного. И расцветку слегка растерял: вон, белые носочки на лапках словно увяли. И наглая кошачья морда заметно осунулась. Впрочем, ничего удивительного: не такое бывает от долгой дороги.
Размышляя таким образом, генерал продолжал путь, шагая легко и размеренно. Казалось, он мог идти день, вечер и всю ночь – и совсем притом не устать.
Но в темноте, конечно, бродить по тайге все же не стоит.
Поэтому, когда солнце пошло на закат, он зашагал медленнее, внимательно поглядывая вокруг – на предмет уголка, подходящего для ночевки.
Было еще светло, когда в ложбине между сопками встретил он незнакомца. Это было неожиданно и даже весьма подозрительно. Ртищев на всякий случай опустил свободную руку в карман – ухватил рукоять револьвера. Но, когда человек подошел ближе, сомнения рассеялись.
Оказалось, судьба столкнула со старцем – да не еретического склада вроде хлыста-кормщика – а с настоящим пустынником. И как-то сам собой затеялся разговор.
Пустынник поведал, что живет неподалеку, на лесной полянке. Там у него скит, где он укрывается от непогоды и замаливает грехи рода людского. И с великой охотой поделится кровом со встречным – по всему человеком основательным (при этих словах генерал только усмехнулся про себя), в летах и к тому же сострадательным: вон, не один путешествует, а с котом. Значит, сердце отзывчивое.
Что ж, скит – это все-таки лучше ночлега где-нибудь в изложине между корней. И Ртищев охотно принял предложение.
Они шли минут десять, не больше. Ртищев шагал свободно, а вот старец-пустынник едва за ним поспевал. Было тому объяснение: на плечах у схимника лежали вериги, а сам-то он был виду постного, изможденного. К тому же недолгую их дорогу непрерывно все толковал о пустынном житии да о молитве.
Даже запыхался, сердечный.
Если б генерал Ртищев был менее погружен в себя и свои размышления, он бы непременно заметил, что в душеспасительных разговорах пустынника содержится одна странность: за все время он ни разу не упомянул имя Спасителя. И еще – на груди не виднелось креста.
Тут сосны раздвинулись, и открылась полянка – прелесть как хороша! С изумрудною травкой, цветами, с птицами, бродящими окрест. Вот бы сюда да с ружьецом!
Где-то на самом донышке памяти шевельнулось воспоминание. Прежде он уже слышал о подобных полянках. Или, может, читал? Давным-давно: скорее всего, в детстве. Даже название у них есть… да только не вспомнить.
Посреди полянки и впрямь обнаружилась келья. Ладная, уютная – будто вчера срубленная. Отдохнуть в такой – наверняка одно удовольствие.
Пустынник остановился, вздохнул тяжело, с перехватом, и показал рукою на келью – дескать, милости просим, гость дорогой, ступай первым.
И генерал ступил.
Только прошел он недалеко. Почва под ногами вдруг вздрогнула, заколыхалась. С разгону генерал сделал еще пару шагов и в тот же момент почувствовал, как травяной ковер подается под ним. Он глянул вниз и увидел, что провалился уже по колени. Повернулся к старцу, собрался крикнуть – помоги, дескать, – да только крик этот не народился.
Потому что не было рядом никакого пустынника.
Стояла вместо него седая старуха с бледно-желтым лицом. Горбатая и нагая. Эта нагота казалась всего ужасней. Старуха глумливо посмотрела на Ртищева и пошевелила пальцем, подманивая. Глаза ее в сумерках светились зелеными гнилушечными огоньками.
Теряя равновесие, генерал неловко всплеснул руками. Пальцы разжались, и коробка, которую он бережно нес все это время, покатилась по обманной зеленой траве. Миг – и крышка отскочила; из коробки прыснул кот и помчался прочь со всех лап. Да только не добежал: расплылся изумрудный ковер, открывая мертвую черную воду, и вмиг исчез в ней глупый зверек.
В этот миг генерал понял свою судьбу.
Рванулся – и сразу провалился по пояс. Еще миг – вода охватила плечи. Ужасный холод пронзил все существо. И вдруг неожиданно вспомнилось слово: чаруса. Да, именно это слышал он в детстве.
Но от кого?
Не вспомнить… да и надо ли?

Глава десятая, заключительная
Выбор без выбора

«По-мочь, по-мочь», – стучали колеса вагона. Локомотив угрожающе ревел где-то далеко впереди. За окном повисли ночь и мрак, пред которыми были бессильны алые искры, рассыпаемые из паровозной трубы.
Но Павел Романович их и не видел. Он лежал на нижней полке, заложив под голову руки. Лежал и глядел на тусклый потолочный плафон. Обыкновенно в романах пишут: «Мыслями был далеко». Однако ничего подобного сказать про Дохтурова было нельзя, потому что и мыслей почти никаких у него в тот момент не имелось.
Кроме одной: все кончено, и помочь ничему не возможно.
Позади были стрельба в комнате у Сырцова, ночной побег с истекающим кровью Агранцевым и Дроздовой – куда? Они едва успели: свисток полковника не прошел незамеченным. Однако вновь попадать в руки полиции было немыслимо. Помчались опять к Дорис («Мыло да мочало – начинай сначала», – твердил про себя дорогой детскую присказку Павел Романович). К счастью, Дарья Михайловна не подвела.
…Плафон действительно был очень неярким, и купе, в котором в одиночестве пребывал Павел Романович, казалось едва освещенным. Впрочем, света было достаточно, чтобы (хотя и с трудом) разобрать текст газеты, лежавшей на столике.
Это был экстренный выпуск «Харбинского вестника».
На первой полосе жирными черными буквами набрано:

ЧУДОВИЩНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БОЛЬШЕВИКОВ!

Чуть ниже значилось:

О КОШМАРНОМ ЗЛОДЕЯНИИ, СОВЕРШЕННОМ БРОНШТЕЙНОМ, ЛЕНИНЫМ, ЯНКЕЛЕМ СВЕРДЛОВЫМ И ИСААКОМ ГОЛОЩЕКИНЫМ В ЕКАТЕРИНБУРГЕ, В ДОМЕ ИПАТЬЕВА, В НОЧЬ С 16 НА 17 ИЮЛЯ, ПО НОВОМУ СТИЛЮ.

И еще ниже:

ГОСУДАРЬ УБИТ?
«По нашим сведениям, пока что не подтвержденным официально, однако определенно верным, бывший Государь-Император, Николай Александрович Романов, расстрелян в ночь на 17-е июля по решению так называемого уральского областного совета. О судьбе бывшей Государыни Императрицы Александры Федоровны и Августейшей Семьи сведений пока не имеется…» 

Раздался негромкий стук в дверь. Она приоткрылась, и в купе вошла Анна Николаевна.
– Не спишь?
– Нет.
– Думаешь, это все-таки правда? – Она показала рукой на газету.
– Уверен.
Они помолчали. Потом Павел Романович спросил:
– Где едем?
– Пограничную давно миновали. Впереди Гродеково. Завтра вечером – Владивосток.
– Как там Владимир Петрович?
Вопрос был вовсе не праздный: все ехали в одном вагоне, однако в разных купе. Вагон был особенный, штабной. Места в нем с невероятным трудом устроила Дорис. Поначалу, когда сели, ротмистр был плох.
– Пришел в себя. По-моему, он поправляется.
Павел Романович прикрыл глаза:
– Ничего удивительного.
Анна Николаевна осторожно присела на полку в его ногах.
– Все коришь себя? Но ты не мог ничего сделать.
– Неважно. Теперь – неважно.
А про себя подумал: всего не объяснишь. Да и кому объяснять? Потомкам? Но те и без его комментариев прекрасно во всем разберутся. А ему уже все равно. Он банкрот. План – главное, что имелось, – провален. И потеряна панацея.
Анна Николаевна смотрела в глаза, словно пыталась прочесть его мысль.
– Ты мучаешься от того, что потерял лауданум? – спросила она. – А если б узнал наверное, что это не так, – как бы тогда поступил?
Он открыл глаза:
– Не шути так.
– Я не шучу.
Павел Романович рывком сел на полке:
– Что это значит? Объясни!
– Ты помнишь день, когда вы с ротмистром отправились в заведение, а меня оставили наедине с господином Соповым? Кажется, прошла тысяча лет, а ведь только позавчера было, – прибавила она с некоторой мечтательностью.
Но Дохтурову было не до сантиментов.
– Помню, помню, – нетерпеливо сказал он, – что дальше?
– Дальше титулярный советник попробовал за мной волочиться. Но недолго: я дала ему укорот, он и затих, – последнее, как показалось Дохтурову, прозвучало с некоторой даже досадой. – После он завалился спать, а я пошла из квартиры.
– Куда?
– В магазины. Купила себе кое-что из одежды. Ты ведь оставил денег. Прости, я потратила их на себя.
Павел Романович подумал: как естественно они перешли на «ты». Еще сутки назад он был бы на седьмом небе от счастья. Но теперь… теперь все изменилось.
– Я купила себе дорожное платье, ботильоны. Сейчас это пришлось очень кстати. А еще я купила…
– Анна! Прости, но про обновки тебе лучше рассказывать после.
– …еще я купила две шляпки. Правда, с собою взяла только одну.
Павел Романович снова лег и закрыл глаза. Уголки губ скорбно изогнулись.
– Только одну, – повторила Анна Николаевна. – Не потому что забыла или разочаровалась. Просто мне нужна была не шляпка, а только коробка. Ну, понимаешь?
– Нет.
– Да ты тупица! Подумай: ко-роб-ка. Шляпная. С кожаным ремнем поверху.
Дохтуров снова сел. После вскочил:
– Ты хочешь сказать?..
– Да. Я подменила коробку. Точнее, не коробку – я подменила кота!
– Но откуда?!
– А у квартирной хозяйки взяла. У нее их осталось семь. Я зашла, мы разговорились. Призналась, как мне тяжело, – муж все время в отъезде. Да-да, пришлось солгать, что делать. Надеюсь, мне простится сей грех. Домовладелица растаяла и подарила мне похожего котика. Его я держала на кухне. А когда вы с ротмистром приехали – спрятала незаметно в той шляпной коробке, что ты приспособил для Зигмунда. А того перетащила в свою. Подменила. Все сделала так быстро, что никто ничего не заподозрил. Даже ты…
– Значит, генерал уволок вовсе не Зигмунда?.. – страшным шепотом спросил Павел Романович.
– Ну конечно, нет! Я о том и толкую! Кота, да не того.
– Ты забрала Зигмунда с собой? – спросил Дохтуров, который совершенно не помнил, что из вещей было у Дроздовой, когда они втроем с ротмистром стремглав покидали Харбин.
– Да.
– Где… где он?! – закричал Павел Романович.
Доктор вскочил и заозирался – точно ожидал увидеть кота здесь немедленно.
– Его тут нет.
– А, понимаю. Он у тебя в купе. Идем!
– Нет, ты не понимаешь , – сказала Анна Николаевна мягко. – Его вообще нет в поезде.
– Нет? Как нет? – ошеломленно переспросил Павел Романович. – А где же?..
– Даже не знаю. Я выпустила его той же ночью.
– Что?!!
Дохтурову показалось, что он ослышался. Выпустила? Но как она смела?!
– Это было необходимо, – тихо сказала Дроздова. – Иначе никто из нас просто б не выжил. Неужели не ясно? Вот ротмистр скоро поправится. Он ведь захочет свою долю по вашему глупому уговору. Да и кроме него много кто знает про панацею. Нам не удержать этот секрет, ни за что не удержать.
– Где ты его выпустила? Говори!
Павел Романович почти не слушал ее. В голове стучало: вернуться в Харбин, начать поиски. Объявление в газету… награду назначить…
– На каком-то полустанке. Ты спал, ротмистр был в бреду. Я прошла на площадку, хотела открыть дверь.
Та не поддалась, тогда я просунула его в форточку. Представь, он будто обрадовался. Я поцеловала Зигмунда в нос, и он лизнул мне щеку в ответ.
Павлу Романовичу показалось, что он падает в пропасть. Бездонную. И будет валиться в нее вечность, до скончания времен.
Хотел сказать: «Я убит», – но голос ему изменил.
В этот момент Анна Николаевна вдруг покраснела. Густо, до корней волос. Это было совсем неожиданно. Странно – ведь и повода уже не имелось.
– Я должна повиниться еще кое в чем, – пролепетала Дроздова.
Удивительное создание. Созналась в страшном преступлении – и хоть бы что. А теперь наверняка какая-то ерунда – и нате вам, краснеет, как институтка. Впрочем, оно так и есть, одернул себя Павел Романович. Ты просто забыл, сколько ей лет.
– У меня тогда был очень нелегкий выбор. Я знала, что с Зигмундом придется расстаться. Но ведь нельзя так просто вышвырнуть прочь панацею! Ты меня полагаешь дурой, но я подумала: у ротмистра, у старика генерала, у Сопова есть в жилах толика этого снадобья. Чем же я хуже? Помню, ты говорил, что ее не хватит надолго. Но все-таки… В общем, я взяла шприц (да, порылась без спросу в твоем саквояже) и забрала у Зигмунда капельку крови. А потом впрыснула себе. Ты меня осуждаешь?
– Нет.
– И вот еще… – Анна Николаевна на миг смешалась. – Если прививка удалась… Что, если ребенок унаследует панацею? Да, да, я все помню! Лауданум распадается в человеческом теле. Но вдруг… вдруг это относится только к мужчинам? Может, на женщин он действует как-то иначе! И тогда дитя…
– Дитя? – переспросил довольно глупо Павел Романович. (Видимо, такая была у него судьба этой ночью – с трудом соображать очевидное.)
– Да. Ведь будет же у меня когда-то ребенок!..
Они замолчали. Дохтуров почувствовал, что падение его как будто замедлилось.
– Как ты думаешь, – спросила Дроздова, – что стало с ними со всеми?
– С кем?
– С генералом. С титулярным советником. И с этим… противным старцем?
Дохтуров пожал плечами:
– Ни малейшего представления. Бог ведает… Впрочем, может быть, когда-то и мы узнаем.

Эпилог

Генеральному Секретарю РКП (б) 
Строго секретно 
Экземпляр единственный 

К Протоколу патологоанатомического исследования (вскрытия) тела тов. Вл. Ил. Л-на. 

Дополнительное заключение: 

Поясняя результаты исследования, полагаю необходимым отметить: 
1. Несмотря на прогрессирующее развитие атеросклеротической болезни, а также люэса, всем составом врачебной комиссии отмечается исключительно позднее наступление общей нетрудоспособности и далее смерти тов. Вл. Ил. Л-на. Тогда как в обыкновенных условиях при подобной изношенности организма смерть любого другого человека произошла бы значительно раньше. 
Примечание: председатель комиссии (не будучи посвященный в причину) приватно заметил, что у него такое впечатление, будто бы у Вл. Ил. «кончился завод». 
2. Не подлежит сомнению, что причиной такой поразительной сопротивляемости организма тов. Вл. Ил. Л-на было действие пробной порции известной Вам (а также тов. Ф. Э. Дз-му) т. н. «панацеи», в малом количестве полученной от неустановленных лиц в Харбине в июле 1918 года. 
3. Учитывая, что следы т. н. «панацеи» были утеряны и за прошедшее время не найдены, а также то, что упомянутая «панацея» может иметь неоценимое значение для поддержания здоровья и самой жизни руководителей партии большевиков, предлагаю забальзамировать тело Вл. Ил. Л-на и в дальнейшем содержать его в специально устроенном хранилище, с тем чтобы при дальнейшем развитии медицинской науки вычленить из тканей т. н. «панацею» и в дальнейшем воспроизвести ее в лабораторных условиях. 

Нарком медицины Н. Семашков Горки, 22 января 1924 года 

Конец